О, если бы он не был таким обаятельным, если бы взгляд его голубых глаз не был таким честным, мне было бы гораздо легче смотреть на него и судить справедливо.
– Я отвергаю эти обвинения, – наконец произнес Лукан. – Могу я спросить, кто их выдвинул?
– Конечно можешь. Этого никто не скрывает. Тебя обвинил Сцевин.
Лукан криво усмехнулся:
– А, этот. Я всегда говорил – нельзя верить человеку со шрамом!
Это меня потрясло – он не шутил.
– Отвечай на обвинение, – приказал я.
Пока Лукан думал – скорее всего, придумывал очередную остроту, – неожиданно для меня слово взял Тигеллин.
Он достал из наплечной сумки свиток и сказал:
– Пока обвиняемый тянет с ответом, вот прямое доказательство его преступных мыслей об императоре.
И он передал мне свиток.
«Di Incendio Urbis» – «О сожжении города».
Я поднял свиток так, чтобы его увидел Лукан.
– Откуда он у тебя?! – воскликнул он.
– А что, ты стыдишься своей поэмы? Желаешь еще немного над ней поработать? – поинтересовался я. – Думаю, даже неуклюжие фразы способны сделать свое дело. Ты в этой своей поэме выставляешь меня поджигателем, обвиняешь в Великом пожаре.
О, неужели это ложное обвинение будет со мной вечно?
В дальнем конце зала ожидал своих, назначенных на вторую половину дня слушаний Сцевин. Его явно задели слова Лукана, который упомянул о его шраме, и теперь он завопил во весь голос:
– Нерон, он обещал поднести мне в подарок твою голову!
Стоявшие позади судейской скамьи Сульпиций с Субрием напряглись и, подойдя ближе ко мне, взялись за рукояти мечей.
– Увести Сцевина, – приказал я.
Я не хотел, чтобы эти двое обменивались информацией или сдавали друг друга.
Повернулся к своей страже:
– Спокойно, нет причин так волноваться.
Снова посмотрел на Лукана.
И в этот момент в небе прогремел гром и эхом прокатился по всему залу.
– Очевидно, тут еще многое предстоит прояснить. Учитывая наше прошлое, я удивлен, что ты затаил на меня столько злости. Хотел бы верить, что это последнее обвинение выдумано отчаявшимся Сцевином. Он хочет утащить всех за собой. Но если ты решишь сотрудничать с судом и расскажешь нам все, что тебе известно о заговоре, я гарантирую тебе свою защиту.
Мои слова заметно повлияли на его манеру держаться.
– Защиту, говоришь? И я могу говорить свободно?
– Да, – подтвердил я. – Это только приветствуется.
Лукан глубоко вздохнул, как человек, который приготовился прыгнуть в ледяную воду, но еще колеблется.
А потом он прыгнул.
– Хорошо. Слушай. Я ненавижу тебя. Ты препятствовал моей карьере, запретил читать мои стихи на публике. И все потому, что завидуешь мне. Ты знаешь, что я лучше тебя как поэт и твои стихи не сравнятся с моими.
«Я ненавижу тебя». Он это сказал. И в результате я, а не он испытал шок от прыжка в ледяную воду.
– Ты можешь быть лучшим поэтом, – сказал я. – Это не обсуждается. Речь о том, что твоя «Фарсалия» сродни измене, в ней ты выступаешь в защиту Республики. Поэтому я не желаю, чтобы ее читали на публике.
– Но ты был совсем не против, когда я читал восхваляющее тебя посвящение из той же «Фарсалии»! О, как же противно было писать эти тошнотворно-льстивые строки. Это была пародия, в том посвящении не было ни слова правды. Но ты был слеп и не мог этого увидеть. Ты поверил.
– Поверил в твою искренность, потому что считал, что ты честный человек и честный поэт.
– Никто не может быть честен с императором. Ты даже сейчас этого не понимаешь? Как может быть настолько глуп тот, кто владеет греческим, сочиняет музыку и разрабатывает архитектурные проекты?
Фений вышел вперед:
– Он сказал достаточно. Пора положить конец этим речам!
– Нет, пусть продолжает. Я желаю услышать все до последнего слова.
Лукан вдруг понял, что, идя по тонкому льду, зашел слишком далеко, а лед уже трещит под ногами.
Так тому и быть. Пусть уходит под лед.
– Тиран! Угнетатель! Да, если бы я мог, я бы подарил твою голову. И у меня есть для тебя кое-что еще – мой особый дар. Ты хотел, чтобы я назвал имена других заговорщиков. Прибавь к своему списку мою мать Ацилию! Мою мать! Видишь, как я стремлюсь тебе подражать? Ты ведь этого хотел? Хотел, чтобы все тобой восхищались, чтобы все тебе аплодировали? Я готов убить свою мать, как ты убил свою!
В зале наступила тишина, а через секунду снова прогремел гром.
– Увести его, – приказал я.
Потрясение было столь велико, что я не мог даже ему ответить.
Стражники снова подступили ко мне. Фений вывел Лукана из зала.
– Слушания возобновятся во второй половине дня, – сказал я так тихо, что Тигеллину пришлось наклониться, чтобы меня услышать.
Тигеллин с Фением сопроводили меня в мою личную комнату. Возможно, опасались, что я могу не устоять на ногах, и хотели быть рядом, чтобы поддержать. Но походка моя оставалась твердой, вовсе не на нее воздействовали речи Лукана.
В комнате меня ожидала Поппея с едой и напитками.
Но я ничего не хотел, жаждал лишь выпить чашу непенфа[120], который избавил бы меня от печали и помог забыться. Напиток забвения, который так превозносил Гомер. Где его раздобыть смертному человеку?
