Началось заседание сената. Выступил Светоний Паулин; короткие топорные фразы, слова, что в обиходе только у наемников. Слушать его было скучно. Он беспрестанно возвращался к тому, с чего начал, без конца твердил одно и то же. Армия и флот, колесница и осадная машина, меч и стрела, пшеница и овес то и дело мелькали в его речи, он зачитывал цифры по вощеной дощечке, столько цифр, что у всех голова пошла кругом. Присутствующие узнали, сколько военных палаток во всей Римской империи, включая провинции, какое жалованье выплатила императорская казна за последние десять лет пехотинцам, конникам и морякам.
Некоторое время Нерон следил за оратором. Не за словами его, а за движениями рта, головы, тела. У этого старого служаки были широкие темные брови, которые шевелились, когда он говорил, и подпрыгивали, когда морщил лоб. Но так как он опять стал выпаливать цифры, Нерон, склонив к плечу красивую голову, погрузился в собственные мысли.
Он не думал, что переживания последних дней так сильно повлияют на него. Что бы он ни делал, тревожные мысли не оставляли его в покое. Вот и сейчас перед мысленным взором Нерона снова прошла необычайно пышная похоронная процессия, возникла картина: он, возвышаясь над толпой, с ростры говорит чужим людям слова боли. Нерон ясно видел и сводного брата своего Британика. Тот стоял рядом, повернувшись к нему искаженным от боли лицом и давясь слезами; отчаянно рыдая, оплакивал своего отца, отрекшегося от него родного отца.
Император кашлял, глотал слюну. В зале было жарко. Речь все еще не кончилась, сейчас оратор говорил о взаимодействии армии и сената, в духоте слова его сливались с давно замолкшими голосами, преследовавшими Нерона. Лицо императора выражало равнодушие, он зевал в кулак. Как чужой сидел он среди этих людей, не понимая, как мог он оказаться здесь. Восшествие на престол произошло неожиданно и не очень его радовало. Снова и снова думал он о Клавдии, чья смерть представлялась ему чудовищной, непонятной. Кто знает, что случилось с ним и почему? Если такое возможно, значит, мир перевернулся и он тоже одинок на земле. Император, первый человек в государстве, умирает, как прочие смертные; черви и разные гады источат ему голову и угнездятся в черепе. Он обвел взглядом зал, но не нашел ответа. В кольце мощных сил Нерон чувствовал себя слабым, ничтожным. Он вдруг испугался, что от головокружения упадет на пол. Вцепился руками в стул, на котором не так давно сидел престарелый император.
В эту минуту кто-то коснулся его обнаженного запястья. Агриппина подала ему знак встать.
Повернувшись к нему с широким жестом, оратор сказал:
— Император.
Нерон вздрогнул. Это обращались к нему. Он пригладил волосы и, покраснев, пробормотал что-то.
Потом он принимал сенаторов, которые вручали ему грамоты, донесения о внутреннем положении в провинциях. Затем его попросили подписать бумаги. Много раз пришлось ему поставить свою подпись.
Уже наступил вечер, когда, освободившись, он остался наедине с Агриппиной.
— Мама, — вдруг прошептал он взволнованно и застыл, открыв рот, будто собирался сказать еще что-то, но не смог.
Агриппина смотрела на него колючим, запрещающим взглядом.
— Ты хотел что-то спросить?
— Нет, — тихо ответил Нерон.
Потом, поднявшись с места, он пошел к Октавии.
Они давно не виделись, и сегодня ему надо было поговорить с ней.
Его жена с заплаканными глазами сидела понурившись в углу. Нерон погладил ее по лицу, но она отстранилась.
— Не бойся меня, — грустно сказал он и не смог больше ничего прибавить.
Он стоял в нерешительности. Видел, что ему некуда податься, — все пути перед ним закрыты.
Тогда он направился в дальние покои, в другой конец дворца.
Там сидел он, чувствуя себя одиноким, как никогда. На него навалилось такое тяжелое горе, что он впал в отчаяние. Подозрение и гнев боролись в нем. Ему вспомнился и отец, его родной отец, Гней Домиций, которого он не знал, никогда не видел. Почти ничего не слышал о нем. Рассказывали, что он был проконсулом в Сицилии и умер молодым по неизвестной причине, когда сыну было три года, потом Агриппина вышла замуж за богатого патриция. Теперь, познав всю глубину сиротства, Нерон тосковал по отцу и жаждал поцеловать его руку.
Образ отца преследовал его все неотступней и настойчивей. Он не был ни императором, ни бессмертным, ни богом. Какой же он был? Нерон представлял его добродушным, со скорбной складкой возле рта. Лицо кроткое и нерешительное, как у него. Но все это исчезло бесследно.
При последней мысли Нерону стало особенно больно, захотелось увидеть покойного.
— Отец, бедный отец, — проговорил он, подумав, как необыкновенно живучи иные воспоминания.
Взволнованно ходил он по комнате.
— Что делать? — чувствуя головокружение, спросил в тишине достигший вершины власти император.
Ведь шум сменился тишиной.
Но на этот вопрос он не получил ответа. Ни у себя, ни у других.
На беззвездном небе появилась луна, одутловатая и больная, похожая на жалкую физиономию паяца, и, глядя на Нерона, усмехнулась.
Надвигалась ветреная ночь.
