Так беседовали они, когда в синей июньской ночи из виноградных кустов вдруг вышла женщина в запыленной одежде и, спотыкаясь, побрела по садовой дорожке. Остановившись перед беседкой, она открыла лицо.
Эпафродит и Фаон увидели, что это старуха в печали и горе. Они смотрели на нее с удивлением.
Эпафродит первый узнал ее.
— Эклоги, — сказал он.
— Няня, — добавил Фаон.
В императорском дворце видел он няню, гречанку, кормилицу императора Нерона, которая жила там в большом почете.
— А вот и няня, — по-матерински ласково и укоризненно прошептала старая женщина.
Как малыши, всегда говорила она о себе: «няня пришла», «няня кушает», «няня идет баиньки».
Ей предложили сесть; эта темная, сморщенная мумия в свои семьдесят лет приплелась сюда из Рима при вести, что разразилось восстание и вскормленный ее молоком император бежал из дворца. Но она не захотела сесть.
— Где он? — тихо спросила она.
Эпафродит и Фаон встали и, светя маленькой масляной лампой, повели кормилицу к сараю. Молча вошли в него.
— Здесь, — сказал Эпафродит, указывая на императора, который лежал под покрывалом на земле.
— Помер?
Оба кивнули утвердительно.
Сняв покрывало, Эклоги осветила мертвое тело. Она не удивилась и не испугалась, ибо была женщиной. Кормилица, вершительница начала и конца, которая вскармливает грудью и хоронит, одинаково сведущая у колыбели и у гроба, засучив рукава туники, приготовилась к делу. Попросила принести воды и дров, чтобы воздать покойнику подобающие почести.
Присев на корточки, усердно и проворно, несмотря на преклонные годы, с неподражаемой женской ловкостью обмыла она в тазу похолодевшее лицо и шею. Потом положила себе на колени его голову.
— Ай-ай-ай! Нет матери, чтобы оплакать тебя, — начала она с нежным щебетанием и замирающим в конце фразы криком на благозвучном греческом языке, который вопиет в трагедиях. — Нет дитяти, чтобы пролить над тобой слезы. Нет у тебя ни братца, ни сестрицы. Нет друга. Никого нет. Только няня. Одна она осталась у тебя, сиротка император. Няня.
Эклоги заливалась слезами. Она ласкала и гладила по голове Нерона, как ребенка, который слегка ушибся.
— Нерон, Неронушка, — твердила она, — няня с тобой говорит. Вот какой он бледненький и невеселый. Спит. А сроду не любил спать. Да, никогда не закрывал ты глазки в колыбели, кричал по ночам. Весь дом поднимал на ноги. Тогда я сказывала тебе сказки. А еще пела. — И она затянула греческую колыбельную, где говорится о лошади и стремительно скачущем куда-то всаднике.
— Играть-то он любил, — обратилась кормилица к Эпафродиту и Фаону. — С повозками все играл. Красил их зеленой и голубой краской. Он был в партии зеленых. И в театр ходил. Сколько раз сбегал от своей тетушки, тети Лепиды.
— И что с ним сталось? — глядя на безжизненное лицо, очень скорбно, из самой глубины сердца спросила она.
Эпафродит и Фаон вышли из сарая. Кормилица и мертвый император остались одни.
Тогда Эклоги принялась искать что-то у себя за пазухой.
Достала ржавый обол.
Монетку засунула мертвецу в рот под язык, чтобы перевозчик подземного царства Харон переправил его через реку, которая дарует забвение, смывает терзающие нас на земле страсти, муки и делает наконец всех равными.
Мюнхен, 4 апреля 1923 года
Дорогой господин Костолани!
