Впереди возникло напоминающее огромный барабан здание. Это был расположенный в симметрично спланированном парке и окруженный зелеными террасами мавзолей Августа. Здесь он упокоился. Как и вся его семья. Конец пути, даже если это путь правителя мира.
– Мне довелось быть свидетелем многих процессий с прахом умерших. Не Августа, но Тиберия и Германика. Я видел Калигулу, который нес прах своей матери, Агриппины Старшей. Упокоиться рядом со своими сородичами в таком месте – большая честь. – Тут Сенека указал на юг, в сторону места с белой оградой: – А здесь кремировали Августа.
Было тепло, но меня все равно передернуло.
– Раз уж войти мы не можем, давай просто выкажем свое уважение усопшим и покинем это место.
У входа в мрачное сооружение можно было прочитать имена его «обитателей»: Марцелл, Октавия, Август, Агриппа, сын Тиберия Друз, сам Тиберий, внуки Августа Луций и Гай, Ливия и прочие, кого упоминал Сенека. Темная череда уходящих во мрак. Мавзолей располагался рядом с Тибром. Мы спустились к берегу и сели на землю. Казалось, я выдохся, как Сенека.
– История вытягивает силы, – с пониманием в голосе сказал тот. – Груз всех этих жизней давит и не дает расправить плечи. А эти жизни были особенно тяжелы.
А потом Сенека меня удивил – провел к стоявшему на тропинке у берега торговцу и купил нам вина и хлеба с сыром.
– Но мы – живые, в такой солнечный день нам следует не стонать и жаловаться, а устроить пикник и благодарить богов за еду, вино и хорошую погоду.
Сенека оторвал кусок хлеба и протянул его мне. Прямо перед нами быстро текла вздувшаяся река; алые маки и бледные асфоделии храбро раскачивались на ветру. Мы – живые.
– И ты, и я, мы оба теряли близких, – сказал Сенека. – Я потерял малолетнего сына, и больше детей у меня не было. Ты потерял двух отцов. Знаешь ли ты, что Крисп был моим хорошим другом? Я не мог присутствовать на похоронах и оплакивал его на Корсике.
Следовало ли открыться ему? Нет. Это было бы опасно, да и не имело смысла на тот момент. Но я обрадовался знакомству с человеком, который был близок с моим отчимом. Когда умирает тот, кого любишь, все, что было с ним связано, человек или даже предмет, словно возвращает его к жизни, пусть и в очень блеклом ее варианте.
– Крисп был добр ко мне, – признал я. – И я этого никогда не забуду.
– Парки[30] порой посылают нас туда, где мы нужны более всего, – заметил Сенека. – Туда, где без нас пусто.
Дальше Сенека мог не продолжать, я понял его.
«Ты потерял отца, я потерял сына. Возможно, мы сумеем восполнить потери друг друга».
Шли последние безмятежные дни моего детства. Позволю себе на них оглянуться. Их ценность в том, что их число было крайне ограниченно, и особенно восхитительными они останутся в моей памяти именно потому, что я не осознавал, насколько их у меня мало.
Да и как тут осознаешь? Мне было всего двенадцать, то есть до вручения тоги мужественности (а церемония эта носила скорее символический характер) еще оставалось довольно много времени. Клавдий пребывал в добром здравии… Для любого другого такое состояние было бы далеко не добрым, однако он в прямом и переносном смысле сумел дохромать до своих шестидесяти. Август дожил до семидесяти пяти, Тиберий почти до восьмидесяти, так что не было никаких причин полагать, что в ближайшие два десятка лет в нашей размеренной жизни произойдут кардинальные перемены.
Я заметно вырос и стал намного сильнее физически. Я получал академические знания от Сенеки, практические и мирские – от Аникета с Бериллом, Аполлоний развивал мои атлетические способности, ну и Тигеллин с его уроками распутства тоже по-своему меня развивал.
Октавию с Британником я по возможности избегал, что, впрочем, было несложно. Мать видел редко, а Клавдия – и того реже. В общем, жил в своем мире позднего детства. Это была пора, предстоявшая той, когда обязанности поглощают взрослого и отменяют любые развлечения и прихоти.
А еще я начал заниматься музыкой и брал первые уроки игры на лире. Конюшни (куда я имел доступ благодаря Тигеллину), комната для музицирования, гимнасий, класс для академических занятий – таков был мой ежедневный маршрут, и, признаюсь, успевать везде было не так просто. Сенека называл меня «энергичным бездельником», но меня все очень даже устраивало. Да, я мог получить больше, но ведь мы всегда чего-то недополучаем? Один в мире взрослых. У меня не было соратников или друзей моего возраста. Полная изоляция (кто может быть выше старшего сына императора?). Подростков, с которыми я познакомился в конюшнях и в гимнасии, не стали бы принимать во дворце, и большинство из них даже не знали о моем реальном статусе.
Я согласился на такое существование, потому что решил, будто это для меня ключ к свободе, но, с другой стороны, все эти секреты способствовали отгораживанию от мира.
