«„Когда-то чилийцем он был“, — говорят обо мне паразиты»[130], — замечает поэт в горечью. Но он видит и глубже. «Ведь прячется кто-то / за изменниками и за хищными крысами; / есть где-то империя, стол накрывает она, / составляя меню, поставляя патроны»[131]. Нет, он не простит. Он будет бороться — за свою страну. «Я больше в ней не гражданин: мне пишут, / что клоун, разнуздавшийся на троне, / изъял из списков тысячи имен / (закон республики — те списки были)»[132]. В последней главе «Всеобщей песни» автобиографическое начало выступает уже неприкрыто. Она так и называется: «Я есмь». Здесь собрано все, пережитое давно и недавно: Фронтера, пращник, товарищи по путешествию, возлюбленный студентки из Сантьяго, путешествие по Бирме, прогулки по улицам Сайгона и Мадраса, танцовщицы Бангкока в гипсовых масках. Тут же и Испания, где он познал любовь и войну, и Мексика, где он «прикасался… к американской глине». И — Чили, всегда — Чили. Ему оставалось жить еще двадцать четыре года. Но в этой книге он пишет два завещания. И просит похоронить себя в Исла-Негра. Он заканчивает «Всеобщую песнь» 5 февраля 1949 года в Санта-Ана-де-Чена (которую он называет «Годомар де Чена»), незадолго до того, как ему исполнилось сорок пять лет.
Неруда приступает к новой книге, трудится над ней каждое утро. Это будет нечто вроде поэтических путевых заметок по Европе и Азии, которые он назовет «Виноградники и ветер». Но прежде нашему «репортеру-перипатетику» придется пожить во всех этих странах, среди людей, которые их населяют. Новому Свету пора уже открыть для себя Старый Свет, впрочем, в Новом Свете есть очень древние вещи, а в Старом — совсем новые.
Пока Европа принимает Неруду, публикует и прославляет, некоторые страны его родного континента клеймят поэта как еретика, отступника. Были в Латинской Америке времена и, увы, еще будут, когда стихи и книги Неруды рассматривались как вещественные доказательства преступления. Сесар Годой Уррутиа рассказывал, что при Гонсалесе Виделе он подвергся в Мендосе тщательнейшему обыску и оригинал поэмы «Пусть проснется Лесоруб» лишь чудом не попал в руки полиции. Теперь же, в Европе, ни самому Неруде, ни его произведениям не грозят подобные опасности.
Неруда через третьих лиц передал мне письмо, в котором просил помочь ему продлить разрешение сената на проживание за границей. В то время я уже не был в столь глубоком подполье, как вначале, когда на партию обрушились первые преследования и когда я мог выезжать по делам только ночью. Я твердо намерен сделать все возможное, чтобы выполнить поручение поэта. Отправляюсь к человеку, который живет на улице Филипс у площади де Армас, в самом сердце Сантьяго. Подымаюсь в лифте. Звоню. Дверь отворяет девушка.
— Хозяин болен, но вы подождите, — говорит она.
Через несколько минут хриплый голос приглашает меня войти. Захожу в спальню; в постели, тяжело дыша, лежит человек в пижаме.
— Простите, дон Артуро, я не знал, что вы больны. Мне сказали, что вы меня примете именно сейчас.
— Ничего, ничего, у меня просто сильный грипп. О чем вы желали говорить со мной?
— Я хотел попросить вас, господин президент сената, разрешить Неруде еще на год остаться за границей.
Неожиданно дон Артуро встает с постели, выходит из спальни и вскоре возвращается с длинными телеграфными лентами в руке. Он протягивает их мне.
— Прочтите это.
Я смотрю: телеграммы, давно утратившие актуальность. Сообщения о событиях четвертьвековой давности. Мельком их проглядываю.
— Читайте, читайте, — говорит он значительно, как если бы речь шла о деле чрезвычайной важности, — и вы сами поймете, что я не имел никакого отношения к репрессиям в Ла-Корунье и Сан-Грегорио.
Я не собираюсь обсуждать с ним эту тему. Момент неподходящий. Мягко возвращаю его к тому делу, ради которого пришел.
— Надеюсь, дон Артуро, вы не откажете Неруде.
— Сделаю все от меня зависящее, — отвечает он. — Зайдите на следующей неделе.
Являюсь в назначенное время. Он снова вытаскивает телеграфные ленты, относящиеся к событиям в Ла-Корунье и Сан-Грегорио. Я же настаиваю на ответе. Он по-отечески успокаивает меня:
— Не беспокойтесь, молодой человек. Дадим мы ему разрешение, дадим.
Дон Артуро назвал тогда Неруду не совсем обычным сенатором. Артуро Алессандри Пальма вспомнил речь Неруды, которую тот произнес в сенате в связи с присуждением Нобелевской премии по литературе Габриэле Мистраль. Сенаторы не привыкли к подобным выступлениям. К слову, Неруда умолчал о том, что в своей речи на церемонии вручения Нобелевской премии Габриэла Мистраль сказала: «Если Шведская академия хотела почтить чилийскую поэзию, то премию следовало бы присудить Пабло Неруде, величайшему поэту моей родины».
По мнению Артуро Алессандри, Неруда был не просто сенатор-поэт.
