Конечно, большинство таких «войн» на самом деле не войны вовсе, а только преподносятся таковыми с целью мобилизовать сторонников и запугать противников. Однако публичная и экономическая сферы все больше становятся организованными вокруг принципов конфликта, принципов атаки и защиты, в то время как все меньше доверия оказывается голосам тех, кто претендует на непричастность, например, популярных журналистов и судей. Мобилизация сторонников и диверсии в отношении противников стали средствами политического и экономического соревнования. Способность фактов и экспертизы разрешать споры раз и навсегда уже не так очевидна. Преподнесение политических, культурных и экономических конфликтов как «войн» находит свой отклик, и нам следует задуматься почему.
Если мы хотим понять, каким образом чувства, страдания и нервы готовятся устанавливать свои порядки в мире вокруг нас, нам нужно посмотреть на эту ситуацию изнутри, понять ее привлекательность и логику так же хорошо, как и ее угрозу. Она не является просто иррациональной или нигилистической, но обладает своей, особой природой, которая подрывает множество ключевых политических и философских положений экспертизы XVII века и приводит вместо них новые. На смену четкому делению между войной и миром по Гоббсу приходит постепенная милитаризация политики. На месте же Декартовой независимости разума от тела появляется образ человеческого существа, одержимого инстинктами и эмоциями. Гражданские методики сбора знаний, такие как ведение отчетности и научные публикации, заменяются военными, такими как сбор разведданных, принятие решений в реальном времени и устройства слежки. Истина становится союзником храбрости.
Выступая в феврале 2002 года на пресс-конференции по Ираку, тогдашний министр обороны США Дональд Рамсфелд представил публике философский анализ, с тех пор ставший его неотъемлемым наследием:
«Как мы знаем, существуют известные известные – вещи, о которых мы знаем, что знаем их. Мы еще знаем, что есть известные неизвестные; иными словами, мы знаем, что есть вещи, которых мы не знаем. Есть еще неизвестные неизвестные – это когда мы не знаем, что чего-то не знаем. И если посмотреть на историю нашей страны и других свободных стран, именно последняя категория склонна быть сложной».
Эта тройственная классификация Рамсфелда стала поводом для шуток, кого-то поразила, а кого-то даже впечатлила. Однако она не принимала во внимание важнейшую для войны четвертую категорию, которая занимает службы и безопасности, и разведки:
Часто говорят, что одной из первых жертв всякой войны является правда. Если придерживаться стандартов науки XVII века, согласно которым знания экспертов открыты для научных исследований и отделены от эмоций и политики, война действительно может нанести истине огромный ущерб. Однако война также была катализатором для множества важнейших научных и технологических прорывов прошлого века. Электронно-вычислительные машины явились продуктом скачка исследований во времена Второй мировой войны, в то время как последовавшая за этим кибернетика выросла из усилий, предпринятых для разработки более точных противовоздушных орудий. В контексте Холодной войны новыми областями пополнились психология и экономика (в частности, теория игр). Наконец, многим из нашего научного понимания климата мы обязаны военным США и их усилиям в части шпионажа за ядерным арсеналом русских и изучением радиоактивных осадков после ядерных испытаний[136].
