Лухманова, Надежда Александровна (урожденная Байкова) — писательница (1840–1907). Девичья фамилия — Байкова. С 1880 г по 1885 г жила в Тюмени, где вторично вышла замуж за инженера Колмогорова, сына Тюменского капиталиста, участника строительства железной дороги Екатеринбург — Тюмень. Лухманова — фамилия третьего мужа (полковника А. Лухманова).Напечатано: «Двадцать лет назад», рассказы институтки («Русское Богатство», 1894 и отдельно, СПб., 1895) и «В глухих местах», очерки сибирской жизни (ib., 1895 и отдельно, СПб., 1896, вместе с рассказом «Белокриницкий архимандрит Афанасий») и др. Переделала с французского несколько репертуарных пьес: «Мадам Сан-Жен» (Сарду), «Нож моей жены», «Наполеон I» и др.
В бальном зале душно; Андрей Николаевич Загорский вышел на террасу, опёрся на мраморные перила и глядел в сад. Весенняя южная ночь дышала теплом и ароматом. Розоватая луна то ясно, величественно плыла по небу, то ныряла под налетавшие на неё облака, окрашивая их прихотливые формы перламутровым блеском. Кругом террасы, среди густой зелени лип как воздушные видения белели миндальные деревья в полном цвету; глубже в саду дремало озеро; волшебный мост, перекинутый через него месяцем, зыбился чуть-чуть заметною дрожью. Направо, под углом, были видны освещённые окна бального зала, оттуда неслись звуки скрипок, мандолин, порой долетали отрывистые выкрики дирижёра, или звенели весёлые нотки женского мелодичного смеха, видны были мелькающие пары, головы, страстно клонившиеся одна к другой… Мягкий электрический свет лампочек, заключённых в матовые колпачки, горячим поцелуем скользил по обнажённым плечам, играл на переходной гамме белокурых и тёмных волос. Откуда-то, из-за озера, гулко плыли звуки церковных колоколов. Тёплый воздух ласкал лицо Загорского; он с восторгом глядел на бледные звёзды, на зеленоватый, лёгкий как дымка туман, волнисто ползший по земле; бальная музыка, то едва шептала вокруг него непонятные, раздражающие своею таинственностью, слова, то вдруг властно гремела, вторгалась в его грудь, и надрывала сердце. Всё-всё окружавшее его казалось дрёмой, сказкой, вызванной воображением. С земли поднимавшиеся испарения фиалок, роз, мирты и вербены дышали ему прямо в лицо. Он задыхался от этой оргии звуков, переходивших в аромат; давно забытые стихи какого-то декадентского поэта пелись в его памяти:
Молчанье сада, дыханье ночи, нега звуков, — всё вызвало одно ощущение чего-то угнетающего как безысходная тоска, бесконечно беспредельного как откровение загробного мира, — ему казалось, что он умирает…
— Андрей Николаевич, это вы?
Загорский вспыхнул, выпрямился, закрытые глаза его широко блеснули и впились в темноту. Из сада, подымаясь на ступени, шла высокая, стройная фигура.
— Куда вы убежали? Вас искали, все думают, что вы уехали, а я устала, прокралась садом, хотела пройти в тёмные пустые комнаты, броситься в широкое кресло и отдохнуть; подхожу… а луна вышла, озарила вас — vous savez c'est poИtique [1].
Она взошла на террасу и стала рядом с ним.
— Устала!.. Ну, беглец, о чём вы мечтали?
— О вас…
— Обо мне? Не может быть! Что же вы думали?
— Что я люблю вас!
— Загорский!
— Что я люблю вас безумно.
Анна Алексеевна засмеялась тихо и насмешливо.
— Давно?
— Давно, всегда! С первого раза, как увидел вас!
— Когда был этот первый раз, я даже не помню. Вы бредите!
— Может быть! Но не всё ли вам равно; моё сумасшествие не опасно, не заразительно, а мне позволительно бредить, мечтать, ведь, я как бы только что снова родился на свет!
— Да, правда! Вы были очень больны?
— Я умирал… О, какая тоска лежать недели не двигаясь, прикованным воспалением, то погружаясь в какую-то нирвану, то просыпаясь снова для мучений; слышать кругом себя шёпот, видеть озабоченные, грустные лица, улавливать в глазах доктора беспокойство и делать вид, что веришь фальшивому тону, которым он пророчит выздоровление. Ведь, я не надеялся выздороветь и мысленно простился со всеми — и с вами…
— Со мной?
В односложном вопросе слышалось волнение.
— Во время моей болезни вы часто стояли около меня… О, не бойтесь! Ведь, я рассказываю вам мой бред! Вы клали мне на голову вашу нежную, прохладную ручку, и из неё как лучи проникало спокойствие в мой больной мозг. Я жаловался вам на свои мучения, рассказывал терзавшие меня сны, плакал… и засыпал, прижавшись воспалёнными губами вот к этой, — он взял руку молодой женщины и поднёс её к губам, — к этой ладошке, — он поцеловал в самую розовую горсточку.
— Ну, как мне сердиться на вас, когда вы говорите о пережитом страдании?
— И не надо! Я выхожу только всего несколько дней, меня прислали сюда для поправления здоровья, и вот на целый сезон я — ваш невольный сосед. Этот бал для меня слишком шумен, я не могу вынести столько музыки, света, кружения пар… Я ушёл сюда, но здесь… звёзды, воздух, свет луны, скользящий по облакам и отражающийся в озере, — всё это ещё сильней захватило меня… Я готов был кричать, плакать от восторга!
— Это — нервы…
— Нет, это — жажда жизни, проснувшаяся во мне, кора светского человека спала, её разбила болезнь… Я теперь слаб как ребёнок и беззащитен от всех этих впечатлений! О, как хороша жизнь! И как ваше присутствие дополнило последнюю ноту этого дивного концерта, который в честь нас поёт южная, весенняя ночь…
