— Да. Почему мы не можем действовать немедленно? Ладно, я понимаю, почему ты оставляешь все нам, но почему ты против? Только ли из-за возможных проблем с грифонами?
— Моя маленькая Луна, — богиня вздохнула. — Сколько уже раз твердила я тебе мыслить шире. Задумайся, обдумай, дай мне ответ самостоятельно.
— Я не маленькая, — привычно буркнула принцесса, но послушно погрузилась в свои мысли. Дергающиеся уши и закатывающиеся время от времени глаза намекали, что и Найтмер Мун присоединилась к ее рассуждениям.
Убедившись, что аликорн надолго ушла в себя, Селена осторожно переместилась к стене, разглядывая картины. Она не была большим ценителем изобразительного искусства — хоть и многое знала по причине долгих наблюдений и толики обязанностей почившей богини вдохновения — но любила живые картины, полные вложенных в них эмоций. Ей была абсолютно не важна техника, исполнение, использованные приемы, волчица могла искренне любоваться детскими каракулями и кривить морду при одном только взгляде на работу великого мастера. Ей были важны эмоции, что смертные вкладывали в свои творения.
Картины, что висели в кабинете ночной принцессы, писались ее детьми и ею самой. Фестралы вкладывали искренние чувства в свои работы, совершенно разные в своем исполнении и стиле, от неких абстрактных нагромождений фигур до прекрасных пейзажей и портретов. Вполне логично, что было много изображений самой Луны, каждое из которых источало вложенную художником любовь ребенка к матери, пусть не родной, но любимой и уважаемой. Сама аликорн иногда рисовала свою сестру Селестию, величественную и домашнюю, грустную и счастливую. В каждой чувствовались разные эмоции, соответствующие определенным событиям из памяти лунной пони.
— Она не сможет, верно? — тихо, едва слышно прошептала Луна, подняв взгляд. — Не сможет применить Элементы, не чувствуя зла за Сомброй.
Селена промолчала, лишь обернулась с тихим шелестом кольчуги. Слова были не нужны, ее подопечная и сама уже все поняла и осознала, и теперь, подавленная, смотрела куда-то вдаль.
— В одиночку я не смогу его одолеть — умбра сделал его не столько сильным, сколько живучим… Уничтожить нужно не тело единорога, но пораженную этим созданием душу… Или навеки заключить в нерушимой тюрьме.
— И то по силам лишь могущественнейшим из артефактов.
— Или тебе, — принцесса посмотрела в глаза богине.
— Или мне.
Ночногривая без труда выдержала пристальный взгляд аликорна, в то время как та довольно скоро отвернулась, опустив уши.
— Ты права… Это… Это должна быть наша победа. Или наше поражение… Селена, скажи… Пожалуйста, скажи, что ты не допустишь гибели Селестии.
— Падение Эквестрии не в моих планах, — обтекаемо ответила волчица.
Луна явно хотела задать еще вопрос, а то и несколько, но, глубоко вдохнув, резко мотнула головой и улыбнулась.
— Спасибо за все, что делаешь для меня и нас.
— Иди за своей звездой, моя маленькая Луна, — улыбнувшись в ответ, Селена истаяла невесомой дымкой.
— Да… — принцесса опустила голову на стол, смотря на маленькую рамку с искуссно выполненным изображением ее и Селестии вместе. — Иду за своею звездой…
День решающей битвы Селестия оттягивала, как могла, что не могло не раздражать Селену. Богиня чувствовала всей своей сутью, каждая неделя сомнений и промедлений со стороны солнечной принцессы усложняло будущее сражение, делало исход все менее предсказуемым. Ей по своему нравилось миролюбие и сострадание аликорна, но неспособность собрать свою волю и разом решить проблему, когда то было просто жизненно необходимо, злила. Волчица знала, когда-нибудь эта излишняя мягкость, эти метания в попытках пройти по двум тропам, погубят если не Эквестрию, то саму белую пони.
Сама волчица не вмешивалась, так как пока угроза краха не перевешивала возможные проблемы от ее действий, но она уже понимала — остаться совсем уж в стороне у нее уже не выйдет. Соберись Селестия с силами хотя бы на год, нет, полгода раньше, и все бы прошло, как и задумывалась, но поглощенная сомнениями, аликорн колебалась слишком долго. Селена не знала, какие доводы лежат на весах солнечной принцессы, но надеялась, что те достаточно весомы.
