«Надо прямо сейчас пойти к Тасе, – с ледяным цинизмом подумал Поляков о хорошенькой буфетчице управления, с которой порою проводил несколько часов. – Прямо сейчас! И сразу всякая дурь вылетит из головы!» Однако мысль о Тасе, ее налитых грудях с темно-коричневыми сосками, о треугольничке каштановых волос между округлыми бедрами, о ее пухленьких, в ямочках, коленках вдруг вызвала у Полякова такое отвращение, что он сморщился – и постарался немедленно забыть о Тасе. О чем угодно готов был он думать сейчас, только не о ней. Ну ладно, дурь так и дурь, пусть, для разнообразия оно даже неплохо. Весна целует, весна целует меня в губы… Глупо, но красиво. Как стихи!
Сонная, тихая Дзержинская шла под уклон и пересекалась с Октябрьской. Трамвай прогрохотал через Черный пруд, на минуту задержав Полякова.
Он повернул голову в сторону Свердловки и всмотрелся в темное скопление двухэтажных домов, вокруг которых медленно поводили ветвями высокие старые березы. Няня Павла часто ходила гулять к этим домам. В одном из них раньше – до революции! – жила Елизавета Ковалевская, бывшая воспитанница няни, тайная и незабытая любовь Георгия Владимировича Смольникова. Его сын узнал ту старинную историю от Охтина, которому ее рассказала няня Павла. Отец свято хранил верность своей нелюбимой жене, но все же дочь назвал в память другой женщины. Той, которую любил.
Странно, почему это вдруг вспомнилось Полякову? Почему вспомнилось сейчас?
Весенний ветер, все он виноват. И слюдяной блеск подтаявших обочин, и мерцание влажных звезд, и лунный свет, и стук каблучков в темноте.
«Почему она так быстро идет? – сердито подумал Поляков. – Как будто бежит от меня!»
Ему хотелось идти так долго-долго, может быть, вечно. Идти, идти, и чтобы сердце билось в такт перебору ее каблучков…
Но вот замаячили впереди фонари под кремлевской стеной. Там была уже площадь Минина, и Поляков понял, что через какие-то две-три минуты Ольга войдет в подворотню, потом в свой подъезд – и снова исчезнет из его жизни.
Может быть, окликнуть ее? Что-нибудь сказать?
Нет, она же боится его и ненавидит… И это не поправить, не изменить никогда и нипочем!
Да боже ты мой, какой же он глупец, с отчаянным восторгом подумал вдруг Поляков. Не поправить, не изменить – да почему? Никогда и нипочем – да с чего он взял? Есть, есть у него средство заставить Ольгу посмотреть на него без страха! Есть средство, о котором он совершенно забыл, сначала уязвленный, оскорбленный ненавистью девушки к себе, а потом… потом слишком уж закружила его работа.
А между тем это средство, эти вести для Ольги имеют жизненно важное значение. Конечно, Поляков долго молчал, однако более молчать не мог ни минуты лишней.
Он прибавил шагу и почти нагнал Ольгу около подворотни. Почти нагнал, почти шагнул к ней – но замер на полушаге, скрытый темнотой. Замер – и только смотрел, как из подворотни появляется высокая мужская фигура, загораживает Ольге путь, а потом услышал, как взволнованный голос произносит:
– Ну, сегодня ты со мной наконец поговоришь!
В первую минуту Ольга подумала о том же, о чем обычно думала при встрече с ним: какой-то он нелепо высокий и широкоплечий, и как-то слишком ярко блестят его глаза, и зубы, и серебряные эмблемы и звездочки на новеньких (их стали носить только с января) золотистых, с голубым кантом, погонах, и кокарда на фуражке. То есть Ольге часто приходилось видеть высоких, широкоплечих мужчин, для которых шинель была одеждой повседневной, да и погоны с серебряными или золотыми звездами теперь носили все офицеры, однако вид только этого человека казался ей вызывающим, чрезмерно нарядным, вид только этого человека раздражал и злил ее. При встрече с ним хотелось быть грубой. Хотелось сказать: «Ну чего ты вырядился, как павлин?»
Ольга прекрасно понимала, что ничего павлиньего в облике старшего лейтенанта Монахина не было. Но кто знает, появись он перед ней в обычной куртке вместо облегающей фигуру шинели и в шлеме вместо твердой, нарядной фуражки, может быть, она держалась бы иначе… А сейчас сказала, как всегда, угрюмо:
– Дай мне пройти, пожалуйста. Я хочу домой. Я замерзла.
Она словно забыла, как тепло ей показалось нынче вечером, до того тепло, что она, хоть и устала, пошла из госпиталя длинной-предлинной дорогой, в обход: сначала по Краснофлотской, потом по Воробьевке, потом по Звездинке, Студеной, Холодному переулку и, наконец, по Алексеевской. Шла чуть не час, хотя, если пройти по Свердловке, от госпиталя до дому можно было добраться минут за двадцать.
– А по-моему, прекрасный вечер, – возразил Монахин. – Давай немножко пройдемся, подышим весной… – Но тут же он осекся и с готовностью согласился: – А впрочем, если хочешь, давай зайдем в дом. Тетя Люба приглашала…
