Про Шейлока Мурзик, конечно, не понял, так подумали доктор и Александра, но все же смирился – и продолжил рассказывать, что боли в бедре стали настолько нестерпимы, что он кричал на всю палату и просил морфия. («В воспалительный процесс, по-видимому, включился мощный бедренный нерв», – прокомментировал доктор Никольский.)
– С тех пор четыре месяца я целый день жил только в ожидании того кубика морфия, который мне вводили в девять часов вечера и который давал мне передышку и забвение до четырех часов утра. С рассветом мучения возобновлялись, – вспоминал Мурзик.
Ему трижды делали операцию под хлороформом («Резали много и плохо!» – кивнул Никольский), причем, когда несли его из зоны в третий раз, окружающие говорили: «Ну зачем его напрасно мучают? Все равно он до утра не доживет».
– А я дожил, – сказал Мурзик. – Дожил! Шейлоку не удалось взять свой фунт мяса, его Порция обдурила…
Никольский и Александра враз уставились на него – ошарашенно. Мурзик торжествующе подмигнул и продолжил:
– А я возьму.
«Не зря, значит, он у нас книжки читал…» – усмехнулась про себя Александра.
Она ничего не понимала в его намеках. Что имеет в виду Мурзик? Почему смотрит на нее… так? Ее вины перед ним никакой нет, она даже не знала, что он арестован. Все его намеки не имеют к ней никакого отношения!
Александра беспрестанно так уговаривала себя, но ужас, который охватывал ее при виде Мурзика, не утихал. А видеться им предстояло часто…
В результате неправильного лечения бедренный нерв попал в спайки, образовалась мышечная контрактура левого тазобедренного сустава, и эти необратимые явления должны были теперь при каждом шаге напоминать Мурзику о том, как его однажды укусил комар.
– Боли у вас будут регулярно обостряться от перенапряжения и переохлаждения, – предупредил доктор Никольский. – А поскольку именно из перенапряжения и переохлаждения состоит наша здешняя жизнь, вы будете страдать постоянно. Тем средством, к которому вы привыкли, морфием, я вам боли снимать не смогу. Придется терпеть. Для облегчения ваших страданий Александра Константиновна будет делать вам согревающие компрессы. Ну, и давать жаропонижающее, если температура повысится. Это все, что мы можем. Понятно?
– Александрой Константиновной, значит, вас зовут? – сказал Мурзик, словно не слыша доктора и глядя в упор на Александру. – Ишь! А я знал одного человека, которого звали Александр Константинович. Александр Константинович Русанов. Он меня сюда и определил. Доносец накропал. Его-то мне уже не достать, но родня у него осталась. Близкая родня. Ближайшая…
Шурка? Шурка написал на него донос?! У Александры застучала кровь в висках.
Не может быть! Но она слишком многое узнала о жизни за последние четыре года и знала: могло быть все. Даже это!
И что теперь?
Мурзик сидел, сутулясь, – седой, кошмарный, неопрятный, опустившийся старик, – и бормотал, бормотал себе под нос…
Доктор Никольский посмотрел на него с отвращением:
– Вам пора. У нас прием. Другие больные ждут. Так что – идите. Как начнется обострение – приходите снова.
Мурзик поднялся:
– А как же. Приду!
С тех пор он постоянно являлся в санчасть. Александра исхитрялась, как могла, чтобы не оставаться с ним один на один. К счастью, санитар Фролов очень любил присутствовать на приеме и во время процедур. Но не может же она пристегнуть Фролова к карману своего халата! Когда-нибудь она останется с Мурзиком наедине, и он…
Что?
Александра не знала и не хотела знать.
Но страх стал теперь частью ее жизни. Да и жизни, если честно, уже не осталось. Один только страх.
Из штаба противовоздушной обороны Полякову позвонили около полуночи. Самолет «Хейнкель-111», покружив в районе села Мостовое, сбросил парашютиста. Сомнений быть не могло: наблюдение велось самым тщательным образом. Как и было заранее уговорено со штабом, самолет «не заметили» и позволили ему после выброски парашютиста спокойно удалиться… но только из этого района. Его «передали» в штаб Куйбышевской области, над территорией которой он и был сбит.
Поделом вору и мука…
Поляков с опергруппой выехал к месту выброски парашютиста. Он размышлял: был ли парашютист тем самым связным, который шел к Проводнику? Если да, то его не следовало брать до встречи с радистом. Если же он обнаружит, что за ним охотятся, он может отказаться от связи с Проводником. Наверняка такая ситуация Моором была предусмотрена, и вновь прибывший получил на сей счет необходимые инструкции. Ну а если парашютист – не долгожданный связной из Варшавы? Если он – другой агент с другим заданием? Если ему удастся уйти, запутать следы в большом многолюдном городе? А если это диверсант с конкретным заданием?
Чтобы ответить на все вопросы, следовало прежде всего найти парашют и багаж ночного гостя.
