Внезапно Зиглинду охватывает непреодолимо желание уйти, убежать от сломанных вещей и от вещей, на которые нельзя, но приходится смотреть, от герра Метцгера с его одеялом. Она вытаскивает лису и накручивает себе на шею. Потом отбирает лучшие осколки из своей коллекции: цветок, ствол дерева, снежинку, звезду — и, пока герр Метцгер не вернулся, пробирается к маме и кладет ей на лоб цветок, папе — дерево, Юргену — снег. Курту она оставляет звезду, свой любимый осколок, который висел у нее над кроватью. Закончив, она уходит туда, где дым, и он проникает в ее глаза, в ее горло, становится частью Зиглинды Хайлманн. Поднимается пепел, словно черные семена платана, словно черные перья, и окутывает ее.
«Прощайте, прощайте», — шепчет лиса.
Фрау Миллер: Может, выйдем, разомнем ноги?
Фрау Мюллер: Давайте. Пройдемся, глотнем свежего воздуха. Сколько стоим?
Фрау Миллер: Семнадцать минут, сорок секунд.
Фрау Мюллер: Хорошо, только надо следить за временем. Головы должны крутиться во имя победы.
Фрау Миллер: Колеса, фрау Мюллер. Колеса должны крутиться.
Фрау Мюллер: А я что сказала? Вы поняли, о чем я.
Фрау Миллер: Да.
Фрау Мюллер: Дитер в детстве мечтал стать машинистом.
Фрау Миллер: И Ханс-Георг тоже. Все мальчишки так говорят.
Фрау Мюллер: Откуда нам знать, что говорят все мальчишки? Мы же не подслушивали каждого?
Фрау Миллер: Осторожней, фрау Мюллер.
Фрау Мюллер: Я всегда осторожна. Просто заметила, что невозможно узнать, о чем говорят все мальчишки. Разве не так?
Фрау Миллер: Я знаю только, что наши мальчики уже никогда не станут машинистами.
Фрау Мюллер: Представляете, что бы они сказали, увидев нас тут? Сколько времени осталось?
Фрау Миллер: Шестнадцать минут, тридцать восемь секунд.
Состав стоит на станции, он такой длинный, что не видно конца. В толпе сестер милосердия, солдат и беженцев Эрих замечает двух женщин в униформе Имперской железной дороги.
— Скажите, еще есть места?
— Места! — восклицает одна. — Фрау Миллер, он спрашивает, есть ли еще места!
— Места! Это что, по-твоему, Восточный экспресс? — подхватывает другая, показывая в сторону длинной вереницы глухих товарных вагонов.
— Что желаете на ужин, сэр? Жареный гусь сегодня особенно хорош, — притворно интересуется первая.
— Разрешите проводить вас в спальный вагон, сэр. Вечером кондуктор разложит вам постель, — подхватывает вторая.
— И принесет чашечку горячего шоколада.
Обе трясутся от смеха. Вокзальные часы показывают шесть, но вряд ли им можно верить — стрелки не двигаются.
— Я хотел бы купить билет, — не сдается Эрих.
— Билет!
— Вот это новость, фрау Мюллер! Билет!
— Я могу и на полу посидеть, — бормочет Эрих. — В вагонах есть место?
— Места полно, — отвечает первая.
— Вагоны пустые, — подхватывает вторая.
— Но они в ужасном состоянии.
— Сам увидишь.
— Точно.
Первая показывает на запястье своей напарницы.
— Сколько осталось?
— Четыре минуты, семнадцать секунд.
— А еще поезда будут? — спрашивает Эрих.
— Вряд ли, — отвечает вторая. — Пассажирских не предвидится.
— Мне нужно попасть в Берлин, я хочу сражаться за фюрера.
— Сражаться… — повторяет первая.
— За фюрера… — подхватывает вторая.
— Тебе нужно в Берлин?
— Где следующий пункт загрузки, фрау Мюллер?
Первая заглядывает в график.
— Заксенхаузен. Так что мальчику по пути.
— Заксенхаузен? — переспрашивает вторая.
— Заксенхаузен, — подтверждает первая.
— Не может быть. Пришел приказ — поезд там больше не нужен. Мне казалось, я вас предупредила. Я хотела…
— Хотели, но не сказали, фрау Мюллер, — обвиняет первая.
— Я так устала. Просто вылетело из головы, — оправдывается вторая.
— Все устали, фрау Миллер. Я устала. Мальчик устал. Фюрер вообще, наверное, выжат как лимон. Что ни говорите, а следующим в графике у меня стоит Заксенхаузен. Видите?
— Вижу. Однако был приказ, я уверена.
— То есть вы хотите сказать, что нам придется отойти от графика?
— Да. Приказ отменяет график.
— И где же этот приказ? Он у вас?
— Да. Дайте пару минут, и я найду его.
— У нас нет двух минут.
— Это образное выражение.
— Все равно. График есть график. Согласно ему, следующая остановка в Заксенхаузене. Значит, поезд идет в Заксенхаузен.
Вторая молчит, смотрит на часы, потом — на Эриха.
— А мальчик?
Они переходят на шепот.
— Пусть едет с нами…
— Это запрещено. Вдруг он шпион.
— Он обычный немецкий мальчик. Как Ханс-Георг.
— И правда немного похож. Особенно рот.
— Думаете? А глаза, по-моему, как у Дитера.
Они разглядывают Эриха в течение шести секунд — до отправки остается пятьдесят шесть секунд — и решают взять его с собой при условии, что он не будет ничего трогать и ни с кем разговаривать.
— У тебя есть кто-нибудь в Берлине? — спрашивает вторая.
