‒ Я у вас третьего дня был, Иван Демьяныч, ‒ отвечал Фустов.
‒ Да это я и называю давно, ха-ха! Когда г. Ратч смеялся, белые глаза его как-то странно и беспокойно бегали из стороны в сторону.
‒ Вы, я вижу, молодой человек, поведенцу моему удивляетесь, ‒ обратился он опять ко мне. ‒ Но это происходит от того, что вы еще не знаете моей комплекции. Вы осведомьтесь обо мне у нашего доброго Александра Давыдыча. Что он вам скажет? Он вам скажет, что старик Ратч ‒ простяк, русак, хоть и не по происхождению, а по духу, ха-ха! При крещении наречен Иоганн-Дитрих, а кличка моя ‒ Иван Демьянов! Что на уме, то и на языке; сердце, как говорится, на ладошке, церемониев этих разных не знаю и знать не хочу! Ну их! Заходите когда-нибудь ко мне вечерком, сами увидите. Баба у меня ‒ жена то есть, ‒ простая тоже; наварит нам, напекет... беда! Александр Давыдыч, правду я говорю?
Фустов только улыбнулся, а я промолчал.
‒ Не брезгайте старичком, заходите, ‒ продолжал г. Ратч. ‒ А теперь... (Он выхватил толстые серебряные часы из кармана и поднес их к выпученному правому глазу.) Мне, я полагаю, лучше отправиться. Другой птенец меня ожидает... Этого я черт знает чему учу... мифологии, ей-богу! И далеко же живет, ракалья! у Красных ворот! Все равно: пешкурой отмахаю, благо братец ваш скиксовал, ан пятиалтынный на извозчика цел, в мошне остался! Ха-ха! Прощения просим, мосьпане, до зобачения! А вы, молодой человек, заверните... Что ж такое?.. Дуэтец беспременно надо разыграть! ‒ крикнул г. Ратч из передней, со стуком надевая калоши, и в последний раз раздался его металлический смех.
‒ Что за странный человек?! ‒ обратился я к Фустову, который успел уже приняться за токарный станок. ‒ Неужели он иностранец? Он так бойко говорит по-русски.
‒ Иностранец; только он уж лет тридцать как поселился в России. Его чуть ли не в тысяча восемьсот втором году какой-то князь из-за границы вывез... в качестве секретаря... скорее, полагать надо, камердинера. А выражается он по-русски точно бойко.
‒ Так залихватски, с такими вывертами и закрутасами, ‒ вмешался я.
‒ Ну да. Только очень уж ненатурально. Они все так, эти обрусевшие немцы.
‒ Да ведь он чех.
‒ Не знаю; может быть. С женой он беседует по-немецки.
‒ А почему он себя ветераном двенадцатого года величает? Служил он, что ли, в ополчении?
‒ Какое в ополчении! Во время пожара в Москве оставался и имущества всего лишился... Вот вся его служба.
‒ Да зачем же он оставался в Москве? Фустов не переставал точить.
‒ Господь его знает! Слышал я, будто он у нас в шпионах состоял; да это, должно быть, пустое. А что за свои убытки он от казны вознаграждение получил, это верно.
‒ На нем мундирный фрак... Он, стало, служит?
‒ Служит. В кадетском корпусе преподавателем. Он надворный советник.
‒ Кто его жена?
‒ Здешняя немка, дочь колбасника... мясника...
‒ И ты часто к нему ходишь?
‒ Хожу.
‒ Что ж, весело у них?
‒ Довольно весело.
‒ У него есть дети?
‒ Есть. От немки трое и от первой жены сын и дочь.
‒ А сколько старшей дочери лет?
‒ Лет двадцать пять.
Мне показалось, что Фустов ниже пригнулся к станку, и колесо шибче заходило и загудело под мерными толчками его ноги.
‒ Хороша она собой?
‒ Как на чей вкус. Лицо замечательное, да и вся она... замечательная особа.
"Ara!" ‒ подумал я. Фустов продолжал свою работу, с особенным рвением и на следующий вопрос мой отвечал одним мычанием.
"Надо будет познакомиться!" ‒ решил я про себя.
Несколько дней спустя мы вместе с Фустовым отправились к г. Ратчу на вечер. Жил он в деревянном доме с большим двором и садом, в Кривом переулке возле Пречистенского бульвара. Он вышел к нам в переднюю и, встретив нас свойственным ему трескучим хохотом и гамом, тотчас повел в гостиную, где представил меня дородной даме в камлотовом тесном платье, Элеоноре Карповне, своей супруге. Элеонора Карповна в первой молодости отличалась, вероятно, тем, что французы, неизвестно почему, называют "красотою диавола", то есть свежестью; но когда я с ней познакомился, она невольно напоминала взору добрый кусок говядины, только что выложенный мясником на опрятный мраморный стол. Не без намерения употребил я слово "опрятный": не только сама хозяйка казалась образцом чистоты, но и все вокруг нее, все в доме так и лоснилось, так и блистало, все было выскребено, выглажено, вымыто мылом; самовар на круглом столе горел, как жар; занавески перед окнами, салфетки так и коробились от крахмала, так же как и платьица и шемизетки тут же сидевших четырех детей г. Ратча, дюжих, откормленных коротышек, чрезвычайно похожих на мать, с топорными крепкими лицами, вихрами на висках и красными обрубками пальцев. У всех четырех были носы несколько приплюснутые, большие, словно припухшие губы и крошечные светло-серые глаза.
‒ Вот и моя гвардия! ‒ воскликнул г. Ратч, кладя свою тяжелую руку поочередно на головы детей. ‒ Коля. Оля, Сашка да Машка! Этому восемь, этой семь, этому четыре, а этой целых два! Ха-ха-ха! Как изволите видеть мы с женой не зеваем. Эге? Элеонора Карповна?
‒ Уж вы всегда все такое скажете, ‒ промолвила Элеонора Карповна и отвернулась.
