Дверь открылась. За ней, вытирая шею полотенцем, стоял Шленский.
– Кто я?
– Ну не гений, – сказал Деветьяров, – но зато какой талант!
И немедленно получил полотенцем по голове.
На кухне свистел чайник.
Кофе был допит. Шленский поставил чашки в раковину и сказал:
– Ладно, черт с тобой. Попробуем!
– Спасибо, кормилец! – жуя пряник, поблагодарил Деветьяров. – Век не забуду.
– Да, сегодня у них там эта… – сказал Шленский. – Тьфу, слово забыл! Сейчас. – И он ушел в комнату. – А! Вот, – раздалось оттуда, – презентация!
– Кто? – не понял Деветьяров.
– Презентация. Ну, открытие конкурса этого долбаного. Тусовка с выпивкой. В общем, на́ пригласительный.
– Ого! – Деветьяров рассмотрел соблазнительное ню на обложке билета. – А ты?
– В гробу я их всех видал, – поеживаясь, ответил Шленский.
– Хорошо у тебя в гробу, – отреагировал Деветьяров, пряча пригласительный. – Поеду. Не пропадать же халяве. Еще пряники есть?
– Хватит с тебя, халявщик! Иди, опоздаешь. Пряников ему.
– Ну, тогда чао-какао! – Деветьяров направился к двери.
– И чтоб в костюме был и при галстуке! – крикнул вслед Шленский. – Знаю я тебя… Шпана!
– Учи ученого! – донеслось с лестницы.
Шленский – в трусах, майке и тапочках – вернулся в комнату. Секунду постоял, решая, ложиться снова или нет. Потом тоскливо, с долгим дверным скрипом потянулся и, подойдя к окну, торжественным рывком распахнул занавески.
За стеклом, в ремонтной люльке, прямо напротив него стояла девушка с малярной кистью – и с интересом смотрела на открывшееся зрелище.
Из театральной библиотеки Шленский вышел, груженный книгами и фотоальбомами. Мартовское солнце сверкало в лужах и мелькало в окнах троллейбусов. Шленский остановился, поставил сумку на лестницу у входа и, стащив с себя куртку, перекинул через свободное плечо. Он двинулся наверх, к метро – и уличный фотограф, поймав в объектив его улыбающуюся физиономию, на ходу вручил талончик.
У редакции «Московских новостей» Шленский через спины и головы изучил газету на стенде. Едва отойдя от него, нос к носу столкнулся с приятелем – судя по виду, такой же богемой, как и он. Они чесали языками, салютуя проходящим мимо общим знакомым…
Потом троллейбус повез его вдоль Тверского бульвара – и через девять минут Шленский просовывал голову в окошечко кассы в одном из арбатских переулков. Получив свои аспирантские рубли, Шленский изловил такси и как белый человек поехал домой.
Вечер застал его в развале книг и альбомов, за долитым по третьему разу чаем. Ожесточенно скребя ногтями немытую шевелюру, Шленский кропал сценарий…
В программе «Время», с выключенным звуком, мелькавшей в телевизоре, рядом с Нинель Шаховой появился Роман Юрьевич. Его лицо сменилось панорамой выставочного зала. Там, среди роскошных девушек и сытых мужчин, с бокалом в руках, блаженно улыбаясь, в богемном шарфике через шею, стоял Деветьяров.
Первое, что увидел Шленский, выскочивший утром из подъезда, была стоящая посреди грязного двора огромная «вольво».
– Здравствуйте, Леня, – сказала со скамейки соседка.
– Доброе утро, – на ходу ответил Шленский.
– Вас ждут, – сообщила другая, дежурившая рядом.
– Да-да, спасибо.
– Не за что, – сказала соседка, поедая глазами «вольво». Задняя дверца открылась. Шленский поставил внутрь сумку и сел.
– Доброе утро.
– Доброе утро, – ответил Аслан, сидевший за рулем. – Поехали?
– Поехали, – ответил Шленский. – Только надо заехать еще за одним. Это недалеко, я покажу…
Аслан затрясся от смеха.
– Зае-ехать… – раздался с переднего сиденья голос Деветьярова, и из-за высокой спинки показалась его довольная физиономия. – К окулисту заезжай, Товстоногов!
Из тронувшейся машины раздался дикий хохот. Старуха у подъезда плюнула вслед.
Пробравшись сквозь грязь и нищету бескудниковских пятиэтажек, покружив на московских улочках, «вольво» наконец разогналась на шоссе и, оставив позади дымящиеся заводские окраины, въехала в Подмосковье.
Еще через полчаса, проехав вдоль глухого зеленого забора, машина притормозила у высоких металлических ворот. Дежурный, выйдя из стеклянного КПП, заглянул в предъявленный Асланом документ. Ворота открылись, и через минуту «вольво» плавно остановилась у главного корпуса.
Шленский и Деветьяров вышли из машины и переглянулись. Вокруг, сколько хватало взгляда, не было ни души, но были простор, пение птиц, запах трав… Выметенные, без единой выбоины асфальтовые дорожки вели к пустым теннисным кортам, к бассейну, в пронизанную весенним светом рощицу.
– Ну? – спросил Шленский.
– Аск, – ответил Деветьяров.
– Ребята, – окликнул Аслан. – Пошли, на обед опоздаем.
В холле росли пальмы, журчал фонтанчик.
– Так, – сказал Деветьяров, осматриваясь, пока Аслан брал у горничной ключи. – А из фонтана бьет шампанское… Ленчик!
– А!
– Ленчик, ты, случайно, не член ЦК КПСС?
– Нет, – ответил Шленский, разглядывая на столиках у пальм огромные, в полметра, шахматные фигуры.
– Ну и зря, – сказал Деветьяров.
После двух перемен закусок и рассольника подали антрекот, и он был немедленно съеден.
– Мальчики, – сказала подавальщица, провозя мимо тележку, – еще второго хотите?
– Мы? – спросил Шленский.
