Он зашел в какую-то незнакомую столовую и попросил стакан сухого вина. Официантка принесла шампанского. Выпил залпом. Во рту и в груди ощутил холодное покалывание, будто наглотался крошеного льду. И казалось, что этот холод передался мозгу: мыслилось плохо, скованно.
Он направился в гостиницу. Номер показался необычайно казенным и захламленным. Из него хотелось бежать, немедленно, сейчас же, а куда — неизвестно. Алексей уселся за стол, заставлял свои мозг работать. Но вместо технических расчетов и формул в голове вертелась одна-единственная цифра «120», а рука рисовала на листах Инкин профиль.
Отшвыривал лист и карандаш, прохаживался по комнате. Наконец достал из пиджака бумажник, пересчитал деньги. Сто сорок пять рублей… А на что самому жить? Э, как говаривал знакомый профессор, господь не выдаст, свинья не съест!..
Алексей знал, что Инка ни за что не возьмет у него денег. Поэтому ровно в девять утра он пришел в контору магазина. Женщине, главному бухгалтеру, сказал, что хочет внести недостачу, обнаруженную ревизией у Кудрявцевой. Та пожала плечами:
— Пожалуйста! — И начала выписывать приходный ордер на сто двадцать рублей. — А вы кто ей будете?
Алексей поколебался мгновение и твердо ответил: «Муж!» Бухгалтер недоверчиво поглядела на него и передала ордер кассиру. С товароведом заговорила о чем-то постороннем. Но когда Алексей, получив квитанцию, вышел, негромко сказала, будто самой себе:
— Денежного прибрала любовника… Тот самый, в апреле приходил к Белле Ивановне выгораживать Кудрявцеву…
А часом позже пришла в контору и Инка. Бухгалтер, не поднимая глаз от бумаг и пощелкивая арифмометром, поздравила ее с благополучным исходом ревизии.
— Муж приходил. Уплатил все до копеечки.
— Муж?
— Муж. Только неизвестно чей. Симпатичный, однако. И денежный.
Инка взяла себя в руки. Она поняла, кто побывал здесь.
— Он холост. И не надо смеяться над чужой бедой, женщины.
— Никто не смеется, мы рады за тебя…
Инка затравленно огляделась: все были заняты своим делом, словно и не слушали слов главного бухгалтера.
— Спасибо за сочувствие… Белла Ивановна у себя?
— У себя. Тебя ждет…
Инка постучала в обитую черным дерматином дверь.
— Что за формальности! Входите, Кудрявцева!
В молодых крепких зубах ее дымилась неизменная длинная папироса. Щуря глаз от дыма, Белла Ивановна что-то писала своим стремительным мужским почерком. Кивнула на стул возле стола: садись, Кудрявцева! Вложила исписанный лист в конверт, лизнула кончиком языка по краю конверта и заклеила.
— Ответ в редакцию… Почему сахару нет? Миленькое дело — почему? Это я хотела бы их спросить — почему? У меня нет сахарного завода. Ты мне хочешь показать квитанцию, Кудрявцева? Ты уплатила деньги? — Белла Ивановна, отставив левую руку, между указательным и средним пальцами держала папиросу, а правой, ногтями, легонько пощелкивала по настольному стеклу. Не спускала с Инки пристрастного изучающего взгляда. — Значит, ты нашла деньги? Я взволнована и потрясена, Кудрявцева, но…
Инка поджала ноги под стул, напряглась: сейчас Белла скажет, что оставлять ее, Кудрявцеву, она не может. У Инки высохли губы, а та долго, слишком долго затягивалась дымом и все жгла, поджаривала ее взглядом.
— Но оставлять тебя, Кудрявцева… Ты понимаешь, какими это мне неприятностями грозит? Ты должна понимать, Кудрявцева. И все же… и все же я решила оставить тебя. В последний раз. Надеюсь, ты понимаешь меня?
— Понимаю.
— Мне до пенсии два года. Не могу же я, Кудрявцева, мое чистое имя и мою чистую репутацию марать. Ты меня понимаешь, конечно?
— Понимаю, Белла Ивановна.
Директор встала, словно давала понять, что их разговор окончен. Инка тоже поднялась.
— И твоя напарница вносит… Так что работайте, но… в последний раз мое сердце такое мягкое, Кудрявцева.
— Спасибо, Белла Ивановна! Вы очень много для меня сделали, я не забуду…
Нужно было уходить, но Инка медлила. Переполненная чувством теплоты и доверия к этой крупной полной женщине с черными усиками под орлиным носом, она порывалась рассказать ей и об экспедиторе, и о его последних проделках, и о том, что позвонила в ОБХСС. Белла Ивановна должна была помочь, потребовать от следственных органов конкретных мер…
Инка удержалась: в другой раз! И без того надоела своими происшествиями. И потом — многое пока неясно, многое…
— Ты имеешь мне что-то сказать? — Белла Ивановна положила ей на плечо мягкую, пахнущую дорогими духами руку. Прямо перед лицом своим Инка увидела ее глаза. Сейчас в них не было обычного темпераментного огня, они были бархатистыми, с грустной дымкой. — Бедное дитя… Ну, иди, иди!..
После обеда магазин открыли, и первой заступила на смену Клава, бледная, заплаканная. Инка ушла с тяжелым сердцем: все-таки она больше Клавы виновата во всем. Не оскорби она в апреле ту женщину, не подчеркни свою неприязнь к ней во время ревизии… Выходит, нужно было идти против совести? Давно ли похвалялась, что никогда не лицемерит!..