Путь оказался совершенно прямым и достаточно широким, так что Том вскоре почувствовал кирпичный пол под ногами. Как всегда в таких случаях, мальчик несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь, не шевелится ли кто в комнате. Все было тихо, и покой освещался, вероятно, одной лампой или даже свечкой, стоявшей в другом углу, далеко. Наконец раздались вздохи и стоны какой-то старухи. Потом хлопнула дверь и мужской голос грубо произнес:
– Ну, в чем дело?
– Ох, смерть моя пришла!
– Знаем мы эту смерть! каждый вечер приходит. Одни капризы, кушали бы лучше свой суп.
– Ох, не могу… а суп пересолен.
– Что? суп пересолен? еще чего! каждый день новые причуды! Действительно, пора бы вам на покой.
Старуха замолкла, потом начала скрипучим голосом:
– Конечно, я всем в тягость, и всегда так было. Вся моя семья ждала, когда я умру.
– Ну да, а кто уморил мистрисс Фанни? кто выгнал ее с маленьким Томом из дома?
– Ох, не вспоминайте, не раздирайте моего сердца.
– Ага, не нравится?
– Я каждый день молюсь за спасенье их душ.
– Лучше бы раньше думали, ханжа! Да и что молиться? мистрисс Фанни, действительно, утопилась, это даже в участке записано, а мальчишка, может быть, и жив и скитается, или разбойничает.
– Сколько ему теперь лет-то? восемь?
– Пожалуй, что уже восемь.
Очевидно, старая дама принялась за суп, потому что голоса умолкли и слышно было только, как стучит глиняная посуда. Наконец, покряхтев, она снова заговорила:
– Ты думаешь, это возможно, что Том жив? О если бы это было правдой, я ночи не сплю, все думаю о своем жестоком поступке. Все было предусмотрено, ты не можешь этого опровергнуть; на ребенка была надета медная бляха с изречением:
«Господь пасет меня» и с адресом.
– Медная? – спросил мужчина презрительно. – Думаешь, из скупости? нет. Золотая вещь всегда может быть продана, заложена, украдена, а на медную кто польстится?
– Это правда.
– О! – воскликнула дама театрально и шевельнулась, так как заскрипела какая-то мебель. – О! если бы удалось найти моего сына, моего маленького Тома, я бы…
– Умерли бы от счастья? – грубо прервал ее собеседник.
Дама обиженно замолкла.
Что-то смутно заныло в сердце Тома, так явственно, что он подумал, не блоха ли его кусает. Положив руку за пазуху, чтобы почесаться, он вдруг почувствовал у себя на шее металлическую бляшку и все сразу вспомнил и понял. Он ведь отлично знал, что у него всегда висела на крепком шнурке эта вещь, именно с такою надписью и непонятными буквами внизу, которые они с Самом принимали всегда за указание библейской книги, главы и стиха, откуда взят текст. Как оказывается, это изображало адрес. Мальчик никогда не думал о своей бляшке, так как не привык заниматься бесцельными размышлениями, но в данную минуту, сжимая в кулаке свой родовой амулет, он непривычно взволновался. Ему, главным образом, было смешно и стыдно, что у него, у Тома Смита, оказалась мать (может быть, бабушка!). Как настоящий бродячий мужчина, к женскому полу он относился презрительно. Он не радовался, что нашел отчий дом, не жалел, что его мать обижает какой-то грубый, чужой господин, не негодовал, что старая леди во время оно выгнала его и какую-то утопившуюся Фанни на улицу, но только пробормотал:
– Черт бы ее побрал! хоть бы была отцом вместо матери!
