Николай Михайлович не избегал встречи с Шаликовой, но просто никуда почти не выходил, а потому и был лишен случаев видеть свою возлюбленную. Вероятно, если бы он следил за своим здоровьем, то нашел бы состояние его очень подозрительным, а температура даже наверное была выше нормальной. На взгляд даже неврача Лугов производил впечатление человека на что-то важное решившегося, не внешние какие-нибудь пустяки, а какой-то внутренний и вполне конкретный перелом чувствовался за этими сразу осунувшимися щеками, серым пересохшим ртом, чернотой вкруг глаз и неровным блеском то бегающих, то стоящих глаз. Дома он традиционно валялся на диване, держа в руках и не читая одну из немногих книг, взятых им с собою. Не имея в комнате инструмента, он играл только в общей зале в обеденное время, когда там никого не бывало.
Когда Фэзи вошел к Лугову, последний сидел у окна, не поднимая тюлевых занавесок, и смотрел на серый берег, казавшийся от белой материи покрытым снегом. По-видимому, он не очень удивился визиту, хотя удивиться было бы довольно естественно. Николай Михайлович сразу узнал гостя и, не вставая, произнес равнодушно:
– А, Аркадий Федорович! здравствуйте.
Фэзи даже позабыл, что это его зовут Аркадием Федоровичем, подошел к окну и поздоровался с Луговым очень предупредительно, как с больным. Тот говорил светски и немного вяло о погоде, о местных событиях, которых он не знал, и т. п. Видя, что мальчик мнется и краснеет, Лугов спросил полушутя и, вместе с тем, строго:
– Вы не на дуэль ли меня приехали вызывать?
– Нет, нет, что вы? – быстро ответил Фэзи, но потом серьезно добавил:
– Тогда бы я к вам прислал секундантов.
– Конечно. Только я бы их не принял и вызова бы вашего не принял, потому что все это пустяки.
– В сущности, ведь ничего и не произошло, Николай Михайлович. Никто ничего не понимает, а Анна Павловна очень страдает от этой размолвки…
– Она и прислала вас? – быстро перебил гостя Лугов.
– Нет, я сам пришел! – спокойно и печально ответил Фэзи. Хозяин тоже остыл и даже полузакрыл глаза, приготовившись не то слушать, не то произносить очень скучные вещи. Гость зажурчал слова:
– Притом, Анна Павловна даже не понимает, из-за чего все произошло, и никто не понимает. Впрочем, я это говорил уже вам… Вы бы сходили туда. Конечно, вам, может быть, не совсем ловко, но ведь вы так близки с Анной Павловной, она может понять. Вы поговорите с нею, я уверен, что это какое-нибудь недоразумение. Она меня не посылала к вам и ничего не поручала, но я говорю искренно и по-моему правильно. Нужно договориться до конца. Все будет хорошо.
Лугов ответил, не открывая глаз:
– Вы говорите, что Анна Павловна не посылала вас и ничего не знает о нашем разговоре, отчего же тогда вы так уверены в том, что она будет рада моему визиту и желает примирения? Или у вас был разговор какой-нибудь с нею по этому поводу?
– Я уверяю вас, что это так, клянусь чем угодно! Помолчав, Лугов произнес тихо и как-то скорбно:
– Но, Фэзи, ведь вы же сами любите… сами неравнодушны к Анне Павловне?.. Или я ошибаюсь?
– Вы не ошибаетесь.
– Так как же вы уговариваете меня вернуться к ней? Разве вам это не тяжело?
– Я думаю, так будет лучше для Анны Павловны. А мне что ж? я ведь только люблю ее и никаких прав на нее не имею. Мне только бы ей было хорошо и спокойно. Мне ужасно неприятно, даже больно видеть ее в унылом настроении. Я готов… не знаю что… повеситься, если бы это ее развеселило.
– Едва ли бы это ее развеселило.
– Бывают, говорят, такие женщины, которым больше всего нравится, когда из-за них случаются какие-нибудь несчастия… Я не знаю…
– Анна Павловна не из их числа.
– Я сам так думал, но вы, конечно, лучше ее знаете. Я рад, что я не ошибся.
Лугов опять закрыл глаза, мускулы его лица ослабли, яснее стала заметна серая бледность и чернота теней во впадинах щек и глаз. Начал он глухо, будто звуки с трудом достигали рта:
– Не знаю, поймете ли вы, Фэзи: вы не занимаетесь никаким искусством.
– Я его очень люблю, но у меня нет никаких способностей. Я слушатель и зритель: ведь и такое назначение не обидно, не будь нас, для кого бы творцы производили свои вещи?
