— Какие планы на завтра? — спрашивает Дэйн, сидя напротив меня.
— Мы везём Оушен на снятие мерок для её будущего платья. Сидни не говорила тебе, что Оушен будет девочкой, которая держит букет? — скорее всего, своим энтузиазмом Эмма заряжает всех людей вокруг, но меня от этого начинает тошнить.
Дэйн смотрит на меня. Я улыбаюсь с полным ртом еды.
— Думаю, нам лучше уже отметить этот день в календаре, потому что мы замучаемся выбирать день нашей свадьбы, который бы сочетался с нашими графиками. А то снова может разразиться настоящий скандал, — говорит Дэйн.
Не уверена, слышу ли я сарказм в его голосе или вежливое напоминание о том, что мы всё ещё не женаты, а должны были бы уже. Хоть мы и не закончили церемонию, но у нас была наша свадьба. Пока я не чувствую желания повторить всё это снова. Слишком много денег уже потрачено впустую, включая моё платье и платье Оушен. На этой стадии нашей совместной жизни, будет справедливо просто немного спокойно пожить.
Вытерев рот салфеткой, я проглатываю остатки еды и откашливаюсь.
— Уверена, мы решим эту проблему с выходными.
— Где будет проходить свадьба? — спрашивает Дэйн.
— В Сан-Франциско в заповеднике Бэнтли. Конечно, из-за того, что там не много места для проведения церемонии, только триста пятьдесят гостей из заявленных пятисот будут приглашены и на церемонию и на вечер, — делится Эмма.
— Пятисот? — давится Дэйн.
Я ухмыляюсь и пинаю его под столом.
— Новая жена моего отца из большой богатой семьи, затем, конечно же, приглашены все друзья и коллеги папы. С таким количеством гостей, это будет похоже на медицинскую конвенцию, — смеётся Эмма, а Лотнер качает головой, неуверенно улыбаясь.
— Всё, — говорит Оушен.
— Хочешь ещё клубники? — спрашиваю я.
Она качает головой.
— Хорошо, — я вытираю ей рот и помогаю спуститься со своего детского стульчика.
— Качели! — кричит она, побежав к качелям, которые Дэйн повесил на огромный дуб, когда она была ещё совсем маленькой.
Я закатываю глаза.
— А ты не можешь поиграть немного, пока мы не закончим есть? — отвечаю я ей вдогонку.
Лотнер поднимается из-за стола, вытирая рот.
— Я займусь этим.
Я слабо улыбаюсь ему и киваю.
— А куда вы собираетесь на медовый месяц? — спрашивает Эмму Дэйн.
Это становится для меня сигналом, чтобы уйти. Я беру игрушки, которые лежат на другой стороне террасы и свищу собакам. Все три бегут ко мне. Я снова и снова кидаю им игрушки, стоит им принести их обратно. Я посматриваю на Лотнера и Оушен. Он улыбается ей, но его взгляд быстро находит мой, будто он чувствует, что я смотрю на него. Мы находимся в добрых пятидесяти метрах друг от друга, но когда его голубые ирисы смотрят на меня, я чувствую, что он так же близко, как тогда в ванной.
Ванная. Господи, что там случилось? Как так вышло, что меньше, чем неделю назад я уже начала произносить свою клятву Дэйну, а Лотнер женится через месяц, но когда я рядом с ним, все эти три года разлуки, кажется, исчезают? Всё так запутанно.
Выходные ещё никогда не тянулись так долго. Мне серьёзно нужна помощь психиатра.
После ужина Лотнер и Эмма быстро уезжают домой, а Оушен уже в девять часов ложится спать. У Дэйна, однако, игривое настроение. Как у кота. Какая-то часть меня задумывается над тем, не укусил ли его какой-нибудь кот, и теперь он заразился кошачьим вирусом, подобно Питеру Паркеру, которого укусил паук. Всё время, пока я мою посуду, он постоянно трётся об меня, утыкается носом мне в шею и облизывает. Его язык сухой… как у кота. Серьёзно. А когда он урчит от удовольствия, это действительно похоже на мурчание. И я чуть в обморок не падаю от шока, когда смотрю на Дэйна и вижу, как он облизывает ладонь. Я думаю: «Чёрт возьми! Он умывается». Но затем до меня доходит, что у него на руке осталась глазурь от пирожного Оушен.
Я схожу с ума. Лотнер снова появляется в моей жизни самым ужасным способом, который только можно придумать. Я не могу выбросить его из головы. Когда Дэйн избавляется от своего пугающего кошачьего образа, то превращается в собаку в постели. Он ещё больше облизывает меня, но это не сексуальные облизывания. После них хочется пойти и умыться. Такое ощущение у меня появляется после упоминания о докторе Браун и от «поцелуев» Сворли. Должно быть, перед тем как прийти в спальню, Дэйн выпил воды, потому что его сухой язык превратился в гладкую, слюнявую, покрытую смазкой, лопату. Его руки кажутся мне наждачной бумагой, от которой по коже бегут мурашки, от каждого его прикосновения. Увеличивающаяся, но не такая большая, как у Лотнера, эрекция в его боксерах грубо трётся о моё бедро, пока он сжимает мою ногу и ласкает грудь. Даже мои соски напуганы, потому что спрятались, словно черепахи, и не хотят твердеть. Я молча лежу в постели, моё тело безжизненное, словно у трупа. Это продолжается до тех пор, пока Дэйн не спрашивает, в чём дело. И машинально следует ответ, который, клянусь, я никогда до этого не использовала в постели. Это отчаянная мольба: «У меня болит голова».
