– А кого из мертвецов вы лично помните, Андрей Владимирович? – вкрадчиво спросил Самсонов. – И вообще, помните ли вы, кого забыли в этой жизни?
– Не понял. Как это – помню ли, кого забыл? Раз забыл, значит не помню. Как же я могу их помнить? Это нарушение законов логики.
– А может, вам только кажется? Займитесь на досуге перемоткой собственной жизни, кого только ни вспомните. Из забытых. И не откладывайте в долгий ящик – после шестидесяти потрошить себя гораздо труднее.
– Хотите сказать, что и сами так развлекаетесь?
– Есть такое дело.
– И давно?
– Около полугода. Оказалось – несметные толпы мимо меня прошли, а я на них и не смотрел. Все своими делами занимался.
– Не чужими же делами нам заниматься. Они потому так и называются, что не наши.
– Да, конечно. Вы правы. Вы всегда правы, Андрей Владимирович. Извините, наверное, я с вами раскланяюсь. Мне пора. До свидания.
Самсонов кивнул головой и отправился прочь, постепенно исчезая во тьме. Полуярцев проводил его долгим взглядом, постоял некоторое время в пустой аллее, ни о чем не думая, и направился к себе домой. Он хотел спать.
9. Голубь сизокрылый
Дочь целовалась с каким-то хлыщом, самозабвенно и с видимым удовольствием. Сагайдак остановился ошарашенный, затем сделал шаг вперед с желанием садануть в торец мерзавцу, а негодяйку взять за ухо и привести домой. Затем он остановился, дожидаясь, пока кровь отхлынет от лица. Легко в одно мгновение сделать глупость, которая изменит жизнь в худшую сторону. Дочь, конечно, повзрослела, но это не означает права прилюдно лизаться с кем попало. Петр Никанорович сделал еще несколько шагов и остановился рядом с парочкой, совсем потерявшей ощущение реальности.
– Молодой человек, закурить не найдется? – несколько механическим голосом произнес отец, готовый к убийству, но всеми силами сдерживающий свои эмоции.
Ублюдок не обратил никакого внимания на бесцеремонного прохожего, но Милка забилась в его руках, как голубка в силках птицелова, отпрянула и испуганно посмотрела на отца. Все молчали, негодяй соизволил проследить за взглядом своей жертвы и Сагайдак смог оценить его наружность. Как и следовало ожидать – мерзкая рожа без тени интеллекта, зато с тухлым блеском сексуального извращения в глазах.
– Людмила, садись в машину.
После долгой паузы, в течение которой испуг в глазах сменился негодованием, она воскликнула:
– Папа!
– Садись, без разговоров.
– Папа, прекрати! Езжай себе дальше, оставь меня в покое!
– Размечталась. Ты сядешь в машину, или мне силу применить?
– Только попробуй, только попробуй! Я из дома уйду!
– Тогда я тебя найду и на привязь посажу. Тоже мне, напугала.
Публичная сцена принимала совершенно неприличный оборот. Прохожие стали задерживать шаг при виде вопящей девчонки в окружении двух особей мужского пола. Сагайдак понимал двусмысленность своего положения и от этого еще больше злился.
– Пойдем, – сказал вдруг подонок, с вызовом посмотрел на негодующего отца и демонстративно взял дочь за руку. Та оставалась на месте, не спуская возмущенных глаз с родителя, и ждала проявления доброй воли с его стороны.
– Отпусти ее, – сказал тот ухажеру, одетому в косуху и кожаные штаны, сверху донизу усеянные блестящими заклепками.
– А чего вы командуете? Она вам не крепостная.
У мерзавца, оказывается, еще и голос есть!
– Я сказал, отпусти ее, подонок.
– Чего это я подонок?
– Папа, перестань!
Сагайдак сжал пальцы на тонком запястье дочери. Шкодливый хахаль был едва не на голову ниже, и смотрел на отца своей пассии снизу вверх, но с вызовом.
– Последний раз повторяю: отпусти ее. Просто не хочу тебя калечить без крайней необходимости.
– Папа, ну не надо!
– Ну что, не отпустишь?
– Не отпущу!
Сагайдак сделал короткое, едва заметное движение. Со стороны могло показаться, что он то ли одним плечом шевельнул, то ли быстрым жестом глянул на часы. Правда, часы должны бы были находиться на правой руке, но такие вещи нетренированные люди редко замечают.
Мерзавец пошатнулся, отшагнул назад и упал на корточки, низко опустив голову.
– Сережа! – завопила Милка с таким ужасом, словно ее гребаный кавалер получил пулю в лоб.
– Садись в машину.
– А вот не сяду, не сяду! Что, и меня ударишь?
Дочь смотрела на отца огромными ненавидящими глазами. Он вспомнил, как она, еще совсем игрушечная, смеялась на горшке и сучила ножками, передвигаясь поближе к нему. Тогда у него в руках сидел настоящий сизый голубь, косил желтым глазом и испуганно хлопал крыльями.
– Мила, прекращай бузу. Садись в машину, и поедем домой. Мама там одна.
– Ну и езжай к маме, езжай! Я тебя держу разве?
– Держишь. Уже поздно, тебе пора домой.
– Ничего себе, поздно! Может, дома еще и на горшок меня посадишь?
– Надеюсь, не придется.
