Я пописывал такие безобидные рассказики, помогавшие забыться и на мгновенье выскочить из бинарных оппозиций социума, простите за заумность. Другим способом разрядки были поездки в лес. Тоже в своём роде «бзик». Особенно меня заклинивали путешествие на плотах. Два раза мы прокатились по Чусовой с Андрюсом и Колей, других два раза по Исети. Первый раз с Сеней сделали плот из осиновых коряг, сдвинули плот в воду еле-еле, но когда сами на него запрыгнули, он осел, и Сеня как закричит: «Я ещё не испытал подлинной настоящей любви! Назад!»
— Как у Тургенева? — спрашиваю.
— Назад! Тонем! — Сеня заругался, пришлось вылазить на берег.
А второй раз уже с Андрюсом и ещё одним парнем километр проплыли и бац — плотина, стырили старую лодку и поплыли на ней. Один рулит, двое воду вычерпывают. Через каждые полкилометра пороги, но мы их как-то проскакивали, но один всё же не проскочили, некоторые вещи Андрюс вытащил, а некоторые потонули. У меня одна пила осталась.
Острые чувства вызывали ещё «вражеские голоса»: «Би-Би-Си», «Немецкая волна», «Голос Америки». Например, как-то передали отрывок из Солженицына «Ленин в Цюрихе». Ленин сидел, пил чай, вдруг приходит эмигрант-социалист из евреев в гости и сообщает: «В России революция».
— Откуда взял?
— Из газет.
— Из каких газет? — спрашивает Владимир Ильич, а Надежда Константиновна масло на хлеб ему намазывает и поддакивает:
— Да, да! Про какие такие газеты вы нам имеете ввиду?
Владимир Ильич насупился: молчи, мол, женщина.
— Из немецких газет, Владимир Ильич.
— Ах из немецких, — Владимир Ильич отмахнулся насмешливо. — Немецкие газеты всё врут, милостивый государь.
Но вечером забежал Троцкий:
— Общий привет! Я на секундочку! Еду в Россию! Там революция.
Тут Владимир Ильич заволновался: «Скорее в Россию! Хоть на пароходе, хоть на аэроплане! А не то Троцкий опередит и возглавит революцию».
Я от души хохотал, разгоняя таким образом скуку. Но однажды приходит прилично одетый гладенький, сытенький молодой человек и представляется:
— Я из военкомата, хотел бы с вами поговорить о ваших жизненных планах.
Не сразу, но минут пять спустя, я понял из какого он «военкомата».
Но виду не подал. Беседуем о жизни. Он спрашивает почему-то о моем отношении к религии. Я ему про псковско-печерский монастырь, к котором я был в детстве. В общем, нашу с Игорем переписку кто-то вскрыл. Игорь старался писать завуалировано, но получалось наоборот выразительно и, должно быть, очень выразительно. А мы с ним антисоветскую организацию создали для борьбы с прогнившей социалистической системой. Он был первый председатель, а я был второй председатель. Но идеология у нас была непонятно какая. Мы оба любили Гессе, он за то, что Гессе писал по-немецки, а я за то, что Завадская относила его к чань-буддизму. Игорю нравилось, что у меня папа профессор, а мне нравилось, что у Игоря батя барон и бывший белогвардеец. Сам Игорь мне нравился за каламбуристость и балагуристость. А я ему нравился, наверное за то, что весь этот мой нонконформизм, включающий, например, вегетарианство.
Я понял, что пришел «переодетик», проверяет.
— Как вы живете, какие ваши жизненные планы?
В это время у меня был «бзик». Ходил в филармонию время от времени — приобщался. Сначала, как положено, прелюдии Баха послушал. Потом Боря Мейерзон сагитировал меня на лютневый квартет из Литвы:
— Чюрлёнис, — говорит. — Это настоящий шизофреник, надо послушать.
Пришли в Филармонию. Музыка играет. А Боря ёрзает, туда-сюда, то начнет на меня смотреть, угадывает, действительно ли, меня это бреньканье увлекает или я притворяюсь. И ворчит, бубнит. Я ему:
— Потерпи, — говорю я ему. — Это ещё не Чюрлёнис. После перерыва будет Чюрлёнис.
Другой раз я пошел на Стравинского («Весна Священная»), потому что где-то прочитал, что Стравинский сочинял чуть ли не авангард, а главное, в своё время эмигрировал, как все порядочные люди.
В фойе встречаю Борьку Радыгина (сына композитора Радыгина, с которым мы работали в одно время в ТЮЗе монтировщиками), он мне:
— А ты-то чё тут делаешь?
— А ты чё тут делаешь?
— Я-то учусь в Чайковке, мне по учебе надо… — он даже разволновался. — Надо слушать «Дип папл», «Лед цепелин», а это же, это же… классика.
Так что я «переодетику» и говорю:
— Хожу вот в филармонию. Баха слушаю, Чюрлёниса, Стравинского.
— О! — сказал этот парень. — А я вот Вивальди люблю.
Тогда такая песня была популярна «Под музыку Вивальди, Вивальди…»
Побеседовали таким образом со мной и, похоже, отвязались.
Но в начале 80-го открываю дверь, там двое в штатском.
— Уголовный розыск! — и корочки показывают. Я посмотрел, но фамилию не запомнил.
— Документы!
— А чё такое?
— Собирайся, поехали.
— А в чём дело-то?
— Узнаешь.
Про себя думаю: «Наверное, по всей стране началось, нашего брата диссидента начали шерстить».
Но оказалось, что в ТЮЗе кто-то бархатный занавес спер, и завпост всех, кто монтировщиками у него работал, назвал милиционерам как подозреваемых.
— Что за хмыря привезли? — штатский мильтон спрашивает.
— Из ТЮЗа хмырь.
— Ну ты, хмырь, куда бархат дел?
