— До скорого.
Толпа расходится; официанты убирают со столиков и уносят подносы; билетерши утрамбовывают публику к дверям зала; ряды заполняются; стихает шум, угасает гомон, а с ним и люстра.
— Приятного просмотра, детка.
— Спасибо. И вам… приятного чтения. Вы далеко продвинулись?
— Приближаюсь к концу первой части.
Селина не решается ни о чем больше спросить. Густав Карст поднимает палочку. Маленький прожектор освещает ноты второго акта. Рядом с партитурой на черном металле пульта лежит раздавленная муха.
Итак, Ампаро. Ампаро Гарсия де Сола в 17.15, опаздывая, спешит вверх по улице Фуэнкарраль вслед за частым постукиваньем своей белой тросточки. И Эмилио Алонсо, брат капрала Алонсо, в желтом комбинезоне, стоя в канаве среди телефонных кабелей, провожает слепую взглядом. Она ничего не видит, но обходит препятствия. Чудом. И по привычке. Вот Ампаро уже у своего киоска ONCE.
Между ней и странно завороженным взглядом Эмилио бесчисленные ноги прохожих. Брюки. Юбка. Чулки со стрелкой. Пара голых икр. Пара коричневых туфель. Кроссовки. А вот высокие каблучки в опасных стыках тротуарной плитки. И даже пара стоптанных тапок, без чулок, без носков, на ногах старухи жалкого вида, в потрепанной куртке, с сальными волосами, с большим джутовым мешком в руках, которая останавливается у киоска, чтобы купить билеты. Люди, люди, люди. И вход в метро, непрестанно глотающий и выплевывающий людей, людей, людей.
Ампаро в своем киоске успокаивается, все в порядке, она меняет три билета на сегодня и три на завтра на деньги старухи в стоптанных тапках. Пересчитывает, на ощупь различая по размеру и рисунку монетки, которых никогда не видела и увидеть не может.
Старуха ставит на землю свой мешок и сует шесть билетов не во внутренний карман, как можно было бы ожидать, судя по ее жесту, но прямо на грудь, в лифчик. Застегнув молнию грязной куртки, она берет мешок и уходит. За ней никого нет.
Ампаро закрывает дощечкой окошко, где билеты обмениваются на деньги и куда врывается сквозняк, от которого она чихает. Она сидит, по-прежнему запрокинув голову, словно созерцая звезды вечной ночи, и уверенным движением находит и нажимает кнопку маленького электрического обогревателя. Потом радио.
Пятичасовые новости кончились, и уже давно, это напоминает ей о ее опоздании, и маленький приемник выбулькивает музыку, которую передает радиостанция «Cadena SER».
— And I said to myself…[37]
— What а wonderful world[38].
Постукиванье монетки по стеклу говорит ей о том, что появился покупатель. Она убирает дощечку.
— Один на сегодня и один на завтра.
— Три евро.
Она ощупью пересчитывает мелочь.
— Без сдачи.
Протягивает два билета.
В эту минуту Фернандо Берналь встает из-за столика у большого окна и продвигается в глубь зала, к зеркалам и к Сантьяго. Под мышкой у него пальто, в руке стакан пива. Его освободившийся столик тут же занимают, чуть ли не с боем, двое рослых молодых людей, они шумно усаживаются, скидывают куртки, бросают на мраморную столешницу пачки сигарет и зажигалки «Бик». Подошедший следом официант постукивает пальцами по столу:
— ¿Qué os pongo?[39]
С ужасающим французским акцентом даже в таком коротком и простом слове, они заказывают хором:
— Una caña[40].
За окнами щедрый свет уже низкого солнца заливает одну сторону улицы, оставляя в тени другую, играет на меняющихся в потоке машинах, оправдывает неизменные темные очки мадридцев, отражается в витринах и слепит, аж у самых зеркал, в глубине зала «Коммерсьяль», глаза Филиппа Куврера.
