Неспособность к искажению полностью

Муж Валентины Кирилловны, Михаил Андреевич Зданевич (1862–1941), был поляк, энтузиаст велосипедного спорта, учился в Париже и преподавал французский в 1-й тифлисской гимназии, куда ходили и его дети. На жалованье Михаила Андреевича и на частных уроках семья в основном и держалась. Жили небогато, но были одной из видных и уважаемых семей тифлисской интеллигенции.

Таким образом, Илья Зданевич был наполовину поляком, наполовину грузином, но, в сущности, по культуре и языку русским – с необходимой поправкой на его именно что «тифлисскую русскость», проявившуюся, кстати, в полной и забавной мере как раз в поздних стихах.

Закончив гимназию, юноша поступил (1912) в Петербургский университет, на юридический факультет. Учился сравнительно прилежно, экзамены сдавал и, несмотря на многочисленные отвлечения, университет в 1917 году закончил (что особого практического смысла уже не имело). Отвлечения же его были таковы: левое искусство, футуризм, дружба с художниками Гончаровой и Ларионовым, доклады о новой поэзии и новой живописи (с некоторым мордобоем), вызвавшие такую истерику в прессе, что нежная мать Валентина Кирилловна, по складу навсегда оставшаяся интеллигентной барышней 1880-х годов, пришла в ужас и потребовала от сына немедленного прекращения этого рода деятельности. Безуспешно. Переписка Ильи Зданевича, в том числе с матерью, находится в двухтомном собрании материалов по «раннему Зданевичу» [4] и очень забавна. С 1916 года он пишет корреспонденции в газету «Речь» [5] и в ее закавказский выпуск, где совсем не по-футуристски (то есть не в жанре «Пули погуще по оробелым. В гущу бегущих грянь, Парабеллум» или хоть возьмите сурового Маринетти), а вполне по-интеллигентски, по-либеральному заступается за пограничные племена лазов и хемшинов (отуреченные армяне), пострадавшие от русской армии во время боевых действий. В 1917 году участвует в экспедиции Тифлисского университета по изучению древних христианских храмов на территориях, отбитых русскими войсками у османов.

Вообще говоря, историю «левого искусства» России, решительно наступавшего в 10-х годах XX века и вовсе не на традиционное, академическое искусство – оно, в целом, и не рассматривалось – а на символизм и мирискусничество, то есть на предшествующее «новое искусство», – можно описывать как историю наступления «племен» (преимущественно с Юга – из бурлюковского Причерноморья, из хлебниковской Астрахани, со зданевичевского и маяковского Кавказа; но, конечно, не только с Юга, из провинции вообще) на российские столицы. Символизм и мирискусничество были созданы преимущественно детьми московских и петербургских профессоров, крупных чиновников, богатых и образованных купцов, но агрессия пришельцев была не столько классовая, сколько культурно-антропологическая – напор голодных варваров. Племена, естественно, воевали и друг с другом, в конкурентной борьбе изобретая все новые группы и направления. Когда наименование «футуризм» (с приставкой «кубо-») слишком прочно закрепилось за ненавистным Бурлюком и его компанией, братья Зданевич и Ле-Дантю на время от него отказались и изобрели «всёчество», обозначавшее претензию на полноту отображения «всего». Впрочем, к названиям и манифестам литературных и художественных групп не стоит относиться чересчур серьезно, что иногда делают исследователи и последователи «левого искусства». Начиная с 1910-х годов и кончая серединой 1920-х, литературная и художественная молодежь изо всех сил изощрялась в изобретении хлестких самоназваний, что, в сущности, уже с символистских времен устоялось как выигрышная стратегия – газетные мещане охотно верили в «-измы» и «-ства» и охотно возмущались «Бубновыми валетами» и «Ослиными хвостами», чем и устраивали молодежи громкую рекламу. Можно было бы написать историю этих интереснейших словообразований и дать ей название «От всёчества до ничевочества», демонстрирующее как бы принудительное повышение с полным исчерпанием, но сейчас это увело бы нас в сторону [6].