В коридоре прозвучали тяжелые шаги. Менялся караул, а это значит, что минуло две оры пополуночи. От свечей осталась половина, а дрова в камине почти прогорели. Давно пора было отправляться спать, но что-то меня удерживало. А потом на краю моего сознания словно бы раздался хруст, как от ломающегося молодого льда. Нет, это не было ощущение чужого присутствия, как бывало, когда по мою душу являлись ройгианцы.
Я потрясла головой, отгоняя непрошеные мысли. Не помогло. Прохладные прикосновения стали чаше и быстрее. Мои маленькие друзья-тени затеяли свою обычную возню. Я все еще не привыкла к их постоянному присутствию и невольно посмотрела на свои руки. Можно было поклясться, что я сижу летним ветреным днем под деревом, а вокруг пляшут солнечные зайчики, однако все деревья в Эланде, кроме елей и можжевельника, давно облетели…
Я еще раз поправила волосы, поддавшись слабости, все же набросила на зеркало павлинью шаль и задумалась, пытаясь понять, чего же меня тревожит. А тревога нарастала, я уже с трудом удерживала себя на месте — хотелось куда-то немедленно бежать, что-то делать, о чем-то кричать…
В дверь постучали неожиданно. Стук был очень осторожным, но я взвинтила себя уже до такого состояния, что для меня он прозвучал мушкетным залпом. Я подскочила, как вспугнутый заяц, добежала до двери и, повернув ключ в замке, рывком ее распахнула.
— Вот как? — улыбнулся Рене. — Герика не спрашивает, кто ее хочет видеть в столь поздний час?
— Монсигнор! — я быстро отступила в глубь комнаты, лихорадочно усмиряя глупую улыбку, появлявшуюся на моем лице всякий раз, как со мной заговаривал эландский герцог. По счастью (или наоборот), Рене был не один, а присутствие Шани, как всегда, придало уверенности. На дружбу Гардани можно было положиться.
— Мы вот по какому делу, — Рене с удивлением осмотрел занавешенное зеркало и горящие свечи, — и мне, и Шандеру эта ночь кажется какой-то странной, а вы, сигнора, бывали в Убежище, носите амулет эльфийского принца. Вы ничего не чувствуете?
Разумеется, я чувствовала, но не могла выразить словами, что именно. Я честно призналась в своей беспомощности. Рене, взглядом спросив моего согласия (как будто я могла что-то иметь против?!), уселся в одно из глубоких, обитых парчой кресел, которых в моей комнате поставили явно больше, чем следовало. Шани опустился в другое. Преданный, смирно лежавший у моей кровати, немедленно переместился поближе к Гардани, и тот с нескрываемой сердечностью пожал лапу моего зверя. В этой обстановке мне оставалось только налить гостям вина, казавшегося лично мне излишне сладким, хотя знатные дамы должны пить именно такое. Гости молчали, я тоже.
Из ступора меня вывел странный голос — резкий и скрипучий, с интонациями, живо напомнившими мне одного весьма неприятного учителя-тарскийца, голос этот явно не принадлежал ни Рене, ни Шани.
— Я полагаю, — казалось, говорили из-под кресла Рене, однако беспокойства это ни у кого из присутствующих не вызвало, — в настоящий момент происходит некое судьбоносное событие, последствия которого скажутся на судьбе вверенных нам земель!
— Нам? — хмыкнул герцог и поднял руку так, что неизменный золотой браслет лихо блеснул в свете множества свечей. — Любезная сестра! Разрешите вам представить моего просвещенного спутника!
Я не верила собственным глазам. С золотого браслета важно сползла украшавшая его золотая же жабка, которая на глазах, обретая цвет вороненой стали, важно взобралась на плечо Рене.
— Разрешите представиться — Андриаманзака-Ракатуманга-Жан-Флорентин, странствующий философ и ученый, — жаба учтиво поклонилась. — В последнее время я имею честь состоять советником при особе Великого герцога Эланда, Первого Паладина Зеленого Храма, достопочтенного Рене Арроя.
Я потрясенно молчала, а Рене с Шани не могли скрыть плутовской мальчишеской улыбки. Между тем странствующий философ окончательно угнездился на плече адмирала и продолжил свою великолепную речь:
— Мы принадлежим к древней, высокоразвитой расе, которая обладает способностями мыслить отвлеченно, отличаясь также прекрасной памятью. Мы живем во имя поиска Истины, и поиск этот является целью и смыслом нашего существования, поэтому нас никогда не ослепляют вещи, столь привлекательные для более примитивных созданий. Жажда богатства и власти, стремление привязать к себе иное мыслящее существо нам глубоко чужды. Но я отвлекся, чтобы объяснить Ее Величеству причину моего выхода на сцену, а заодно поставить ее в известность, что мое присутствие при особе монсигнора Рене является тайной, от сохранности которой зависит будущее этого мира. Целью же нашего нынешнего собрания…
