– Иди. Зови следующего, – велел Билаш.
– Я свободен?
– Нет. Жди решения.
Приковылял бодрящийся старичок. Шляпу с округлым верхом бережно держал обеими ручками.
– Купец Шнейдерман Изя Самойлович. Обвиняется в благожелательном отношении к добровольцам, – доложил Зиньковский.
– Позвольте, какое доброволь… господа? Ой, извиняюсь, товарищи. Мне бы лишь тихонько отойти в мир иной…
– Спекулянт? Чем торгуешь? – строго прервал его Калашников.
– Боже милосердный! – арестант с испугу уронил котелок, и тот закрутился по полу. Старичок нагнулся, стал ловить его, говоря: – Гвозди, дверные петли, пакля… Ничего же нет. Шаром покати!
Билаш прикрыл ладоныо улыбку. Кого нахватали? Рухлядь же. У этого трясогуза дети, внуки, наверняка целый выводок. Стрельнем – вой поднимут на весь город. А завтра в озверении будут палить в рабочих, крестьян той же Вознесенки.
– Зови следующего!
Этот оказался толстым, пузатым, с отвислыми усами.
– Владелец маслобоен и мельниц Кущ Фома Евдокимович, – представил его Зиньковский. – Обвиняется…
– Оружие прятал, хрен собачий! Где, сколько? Не скажешь – на акацию потянем! – набросился на него Каретник. Он предвидел, что Батько будет вне себя, когда узнает, что его приказ не выполнен. А дело шло именно к тому. Не могут же они все быть чистыми?
Толстяк рухнул на колени. Язычок лампы заколебался.
– Поверьте, дорогие анархисты. В руках наган сроду не держал!
– Ну, ну. А молол зерно голодающим? – спросил начальник контрразведки. Он хорошо знал нравы этих живодеров. Сам когда-то таскал мешки с мукой и не прочь был пустить в расход пузатого. Хоть для отчета Батьке.
– Истинный крест, ник-кому не отказывал!
– Небось, драл три шкуры?
– Не-е. Даром, даром! – толстяк, безусловно, врал. Но за что его губить?
Арестованные производили жалкое впечатление. Это были не воины и не заклятые враги. Те давно бежали. Контрразведка явно захапала, первых попавшихся.
– Барахло сгребли, – с укором обратился к Зиньковскому Калашников. – Делать вам… и нам нечего, что ли?
– Яка трава, такое и сено, – загадочно отвечал Лев Николаевич.
– Надо их отпустить. До единого, – предложил Виктор Билаш. Глаза его слипались от усталости. – Но с условием, что и волос не упадет с головы работяг, когда нагрянут добровольцы. Так?
Все согласились, кроме Каретника. Тот промолчал.
В тумане, да еще как будто и холодный дождик сеялся, трудно было различить, где повстанцы, где белоказаки. Мат-перемат вокруг, стрельба, штыки, шашки мелькают, конские гривы, и чем-то теплым брызнуло в глаза.
– Попался, махновская морда! – услышал Захарий Клешня, бросил винтовку и быстро поднял руки, чтобы сдуру не рубанули. Может, и не ему кричали. Разве тут поймешь? Пошли они все на… с единой Россией, нэзалэжной Украиной, со свободой – жизнь дороже!
Его толкнули в спину, повели. Он наконец протер глаза. На краю глубокой балки, у голых мокрых кустов шиповника их набралось человек сорок, пленных.
– Стойте пока! – приказал верховой, помахивая нагайкой. – А ты, Егор, гляди в оба за этой половой. Скоро разберемся!
Бой удалялся, а с ним Сашка Семинарист, батальон, где числился Клешня, и весь третий корпус Повстанческой армии, что держала здесь оборону. Сытые куцехвостые лошади немецких колонистов приволокли пушку. Она развернулась и стала рявкать куда-то в сторону Александровска. Звенели пустые гильзы, пахло порохом. Мимо прорысили четыре или пять эскадронов с шашками наголо. Копыта чавкали в раскисшем черноземе. Появились подводы с пехотой. Одни останавливались, что-то копошились. Другие, тарахтя котелками, ехали и ехали дальше.
– Ну, капец, – обреченно выдавил сосед Захария, смуглый и худой, как жердь. – Кубанцы не пощадят. Хотя их предки из наших же краев…
– Вы там! Разгово-орчики! – прикрикнул Егор, что охранял их. Он в зеленой шинели и черной папахе с белой ленточкой.
Клешня сплюнул. Д-дурак! Чего поднял руки? Бежал бы со всеми. Да пропади они пропадом. Эти тоже не подряд расстреливают. Еще победуем. Вспомнилось мельком, как месяц тому ехал с пулеметным полком Кожина брать Юзово. Там родина Фомы. А Захарий мечтал попасть совсем в другое место – в Рождественку. Тихонько откололся и подался домой. Оля встретила, слезы ручьем. Детишки прилипли к ногам батьки. Чистая постель. Вот счастье-то где! Единственное и самое дорогое. «За то бьемося? – думал Клешня. – Свое поле вспахать, колосок пощупать. Э-эх ты ж, доля наша неладная. Та кому тут объяснишь? Все такие, а враги!»
– Куда золотишко, граммофоны запрятали? – громко спросил Егор. Ему было скучно. Ребята погнали бандитов, скоро нагребут добра полные телеги, а он торчит здесь, словно оглобля на току.
– Якэ золото? – с обидой озвался Захарий. – Мы ж голота, як и ты.
– Не надо брехать. Мы вас раскусили, паразитов, и вытряхнем всё, что награбили. Ради этого и стараемся. Должна же быть справедливость!
– Чудак, у меня и хаты нет, – брезгливо проронил сосед Клешни, худой и злой.
– А где ж она делась? – заинтересовался Егор.
– Австрийцы спалили. Хоть бы копейку кто дал. Эх ты, завидющий. Славянин тоже мне!
