– Прошу, – пригласил Яворницкий, с недоумением глядя на нежданного посетителя. Еще подумалось: «Бабушка, что ли, накликала?»
Гость вошел, остальным велел:
– Ждите на улице. Толковать будем.
В кабинете директора пахло заваренным чабрецом, мятой, васильками.
– Хотите чаю? – предложил Дмитрий Иванович, опасаясь, что Махно прибыл за последней бутылкой казацкой горилки – оковытой.
– Не откажусь, – гость снял папаху. – Тут прямо весна! Чем заняты?
Яворницкий мягко улыбнулся, седые опущенные усы зашевелились. Ну что отвечать атаману? Не поверит же.
– Историей Бронзовой бабушки, – честно сказал директор музея, наливая чай.
Теперь усмехнулся Махно.
– Завидую вам, Дмитрий Иванович. В тот раз вы огорошили меня оковытой из древней могилы. Опять что-то связанное с запорожскими казаками?
– Напрямую. Она их последнюю Сечь разорила, – историк лукаво взглянул на Батьку и добавил: – А я храню ее памятник. Хотя знаю, что все, к кому он попадал, добром не кончили.
– Глупо так рисковать, – решил Махно.
– А вы, Нестор Иванович, давно были на кладбище?
– Пока, слава Богу, не носили меня туда.
– Простите, я имел в виду, что там все примиренные. А скульптура не рядовая, принадлежала поэту Пушкину.
– Который восславил свободу? Наш мужик, как и Шевченко. А где она? – заинтересовался командующий армией.
Яворницкий замялся. Дело в том, что памятник стоял на Соборной площади и революционеры свалили его. Директор музея нанял грузчиков, привез статую сюда и закопал. При всех этих передрягах у Екатерины II было отбито три пальца. Один из них лежал сейчас на столе, рядом со стаканом,
– Покоится в земле, – отвечал историк. – Люди же не подозревают о ее роковом характере. Я и спрятал от греха подальше.
– Как же она, бронзовая курва, прискакала сюда от Пушкина? – не понял гость.
– После смерти поэта ее продали на переплавку. На заводе увидел наш земляк и сообщил своим. Горожане купили статую за 7 ООО рублей серебром и доставили домой. Вот и вся сказка.
– Значит, нам тоже надо замириться с русскими мужиками? – вдруг спросил Махно. Ради этого он и приехал.
– Какими? – Яворницкий снял очки, протирал глаза.
– Ну, что большевики ведут на нашу землю.
– А белые?
– Те уже обречены.
Дмитрий Иванович еще потеребил свой довольно большой нос. Вспомнились пушкинские слова: «их надобно задушить… дело семейственное».
– С мужиками что же делить? – сказал ученый. Он, более чем кто-либо на Украине и в России, понимал, что махновская армия – это последний яростный всплеск казацкой вольницы, проснувшейся, как и на Дону, Кубани, после векового забвения. Ее душили, выкорчевывали саму память о тех славных временах, а она жила в поколениях и, смутная, уродливая, озлобленная, бурлит теперь по южным степям. Яворницкий это понимал, но… не мог принять. Его коробил разгул страстей черни. Говорили, какой-то сорвиголова из Одессы, Мишка Япончик или Левчик, заправляет контрразведкой в Никополе, тут бьют стекла в храмах. Разве это воля, о которой мечтали славные предки? А тут еще этот гость со своими сомнениями.
– Верно. Нечего нам делить с русскими мужиками, – согласился Махно. – С вождями их как быть? Ведь смертные враги свободы! Гребут жар под нашу задницу руками голодных рабочих и крестьян севера. Что делать? Подскажите!
Такая мрачная безнадежность послышалась в голосе Батьки, что Яворницкий опустил седую голову и вздохнул.
– Надо же было уродиться лыцарству на голой земле, – проговорил он наконец. – Ни гор у нас нет, ни леса. Раньше плавни Великого Луга спасали да быстрые ноги скакунов, да распря Москвы с турками. Теперь… Кто вам поможет?
– Опустить руки? – не поверил Махно. – Мы зачем кашу заварили? Послушайте, Дмитрий Иванович, вы – совесть Украины. Вот вам исповедь. Наша армия дала свободу трудящимся и охраняет их. Живите, как только хотите. Мы – не власть и не стремимся к ней. Ни командир повстанцев, ни рядовой никогда не получали ни копейки – служат революции по призванию. Да, мы конфисковали вещи в городском ломбарде. Но бедноте по квитанциям всё возвратили, остальное предложили медикам и больным. Из шуб пошили форменные шапки. Вот такие, – он показал свою папаху. – Четыре, миллиона рублей отдали сиротам в приюты, семьям погибших, а на тысячу, вы же знаете, можно месяц жить.
Тут бы Дмитрию Ивановичу в самый раз напомнить, что он тоже давно не видел жалования, к тому же ограблен. Но ученый промолчал. Батько продолжал:
– Говорим, кричим рабочим: «Берите на здоровье заводы, фабрики, мастерские! Создавайте экономический совет!» Но почему они даром не берут то, о чем предки веками мечтали? – с болью, почти отчаянием спрашивал Махно.
– Наверно, замордованы, – мягко и тихо отвечал Яворницкий. – По моим наблюдениям, пока лишь нужда, корысть, боль, тщеславие двигают прогресс. Вы же их не поощряете?
Дмитрий Иванович поразился, с какой иронией это прозвучало. Да, уж очень краснобаистый атаман. Прямо благодетель. Послушаешь, так вроде бы рай на улице.
