– Лихо! – Хельтофф даже присвистнул. – Уже вербуете? Нет, не оставим в покое, не дождетесь… Сегодня дам вам вопросник о поляках. Пишите про них побольше гадостей, моему начальству понравится, вашему, кстати, тоже. Я лишний экземплярчик прикажу отпечатать – для чрезвычайной «тройки», которая по вашу, Белов, душу соберется.
Ударил взглядом, оскалился.
– Пишите!
На этот раз он сам себя не подгонял. Пустой коридор внезапно стал длинным, чуть не с версту, а стены, наоборот, подступив ближе, лишились дверей, оделись камнем. И под ногами камень – неровный, словно склон близкого Эйгера. Руки назад, подбородок вниз…
Прогулка выдалась грустной. Александр Белов брел бесконечным коридором, напевая памятную со школьных времен «Челюскинскую Мурку». В интернате ее знали даже учителя, а кто-то особо бойкий прикнопил коряво нацарапанный текст прямо на стенную газету. Скандал вышел жуткий.
Александр рано понял, что народ, которому с каждым годом живется лучше и веселее, не слишком радуется подвигам отважных полярников и летчиков-героев. В газетах одно, если по душам поговорить – иное совсем. Уже в институте он внезапно сообразил, что чуть ли не половина СССР живет словно разведчики во вражеской стране. Лишнего не скажи, опасного не храни, с обреченными не знайся. Потому и тошнило его от бодрых стишат гениев из ИФЛИ. Овал они, видите, не любят, углы предпочитают. Писали б сразу: стенка!
Сколь ни длинен коридор, но скоро поворот, за которым тоже коридор и дверь с замком. В какой-то мере символично…
– Эй, арестантик, эй!
Он вздрогнул и оглянулся. Пространство сжалось, принимая привычный вид. Запертые двери, истоптанная ковровая дорожка – и знакомый плечистый охранник, которому положено скучать не здесь, а на лестнице.
– Иди-ка сюда! Иди, иди!..
Не хотелось, а пришлось. Не устраивать же еще одну драку на радость проницательному Хельтоффу!
Охранник, удовлетворенно кивнув, извлек из кармана коробку сигарет «Matrose» с грозными силуэтами линкоров на крышке.
– Слушай, арестант, я покурить собрался, а по инструкции мне тебя из виду терять нельзя. Так что давай вместе.
– Я не курю! – запротестовал Белов, но плечистый и слушать не стал. Вытащил из коридора на лестницу, быстро оглянулся.
– И не кури, поприсутствуешь. Я в сторону дымить буду.
Щелкнул зажигалкой, затянулся.
– В тот коридор лучше не ходи. Ну, который за углом.
Замполитрука пожал плечами.
– Не хочешь, не пойду. А что, напарника в другое место перевели?
Плечистый, внезапно закашлялся, подавившись дымом.
– Какого еще к дьяволу!..
Вновь оглянулся, вдохнул поглубже и шепотом, почти не двигая губами:
– Американец. Дорого одет и вроде как не в себе. У него акцент приметный…
«Нey, mister!» Белов невольно кивнул. Точно!
– Я его и на улице видел. В смысле возле входа. Ночью.
Охранник вновь закашлялся, выронил сигарету.
– Иди ты! Еще скажи, что в полночь на веранду заглядывал. Ну, которая как раз над входом.
На этот раз Александр действительно удивился.
– А-а… А надо?
Сигарету плечистый затушил тяжелым каблуком. Достал из коробки новую, но закуривать не стал, просто в рот кинул.
– Слушай ты, храбрый! Никого и ничего ты не видел. И видеть не мог. Потому что это распространение злобных клеветнических слухов, которые, значит, во вред Рейху и фюреру.
– Так я же – советский комиссар! – Белов внезапно развеселился. – Мне вроде как по должности положено.
Охранник наконец-то щелкнул зажигалкой.
– Ну, тогда сходи на четвертый этаж к Мокрой Лени. Повеселишься, да так, что до конца дней хихикать станешь.
И тут наконец до атеиста Белова дошло.
– У вас тут чего, привидения бродят? И вы в такое верите? Темный же вы народ, фашисты!
Уже в коридоре, вновь меря шагами ковровую дорожку, он прикинул, что скучающий охранник просто решил его разыграть. А он не поддался и правильно сделал! А если в Рейхе и вправду в подобное верят… Темный, ох темный народ!
