«Я возношу молитвы всем богам, чтобы Домициану никогда не удалось разузнать о моих чувствах к этой женщине. Иначе он воспользуется этим и вывернет меня наизнанку».
Когда известие о нападении варваров дошло до Императора, он уединился в своих покоях, вынашивая злобу. Его старшим военачальникам и советникам было отказано в доступе к нему. Вместо этого Домициан приказал привести пленных, а также тех солдат и центурионов, которые находились в лагере в тот злосчастный момент. Он засыпал эту вереницу допрашиваемых бесконечными вопросами, пытаясь докопаться до истины и найти виновного. Тяжелый взгляд его глаз, полных презрения и меланхолии, производил сильное впечатление на людей, и они чувствовали себя маленькими нашкодившими детишками, представшими пред отцом семейства, вознамерившегося отвесить каждому должную порцию наказания. Слугам даже не позволили побрить Домициана и сменить тунику. И лишь одному перепуганному слуге он разрешил войти и расправить складки на одежде, чтобы скрыть пятна от вина. Той же участи подверглись все остальные. До выяснения причины поражения никому не разрешалось бриться или пользоваться банями.
После первого часа допросов он приказал казнить всех шпионов, пойманных около лагеря Восьмого легиона во время нападении варваров. Той же участи подверглись и двадцать местных жителей, которые, по утверждению Домициана, дали ему ложные показания. Все оставшиеся в живых центурионы были разжалованы. В других легионах это вызвало ропот командиров, которые знали, что точно так же можно было обвинить Восьмой легион в том, что он не способен отражать удары молний.
Все чувствовали над собой тяжесть карающей десницы Императора, поэтому тихо было в бараках рядовых легионеров, откуда доносился только стук глиняной посуды, которую мыли после ужина. Не слышно было и голосов женщин, так как даже проституткам запретили появляться в крепости.
В восьмом часу Домициану сообщили, что подтвердились прежние сведения: хаттам удалось взять в заложники трех трибунов, включая трибуна высшего ранга Новия Клара. Разгневанный Домициан после этого известия отдал приказ о казни шести центурионов той когорты, которая бросила щиты и мечи и позорно бежала при виде вооруженной женщины. Этот приказ вселил леденящий ужас в командиров всех рангов во всех легионах.
Марк Юлиан поклялся положить конец всем этим карам. Он уже пересекал двор, направляясь в резиденцию Императора и намереваясь во что бы то ни стало добиться у него аудиенции, как вдруг ему повстречался Лициний Галл, знаменитый гурман, спокойный и рассудительный Сенатор, на которого можно было положиться. Лициний Галл выполнял сейчас при Императоре роль одного из главных стратегов. Марк отвел в сторону Галла и лаконично объяснил ему суть дела, назвав поименно всех, кого должны были казнить. Он хотел посвятить во все подробности еще кого-нибудь на случай, если Домициан велит бросить его в темницу или же отправит в ссылку после конфронтации, которая неминуемо должна была произойти во время их свидания.
— Слава всем богам, что ты идешь к нему! — воскликнул Галл, когда они расходились. — Он слушает лишь тебя одного.
— Еще слишком рано благодарить меня. Даже у самого осторожного укротителя диких зверей случаются неудачные дни, когда его питомцы выходят из повиновения и могут пронзить его клыками. Завтра, если я еще буду жив и свободен, мы должны повидаться в десятом часу. У меня есть к тебе предложение. О месте встречи я сообщу через твоего слугу.
Марк Юлиан все-таки сумел добиться аудиенции у Домициана, сказав его первому секретарю, что ему удалось как следует разглядеть женщину. Он сделал ставку на повышенный интерес Домициана к Ауриане и не ошибся. Через четверть часа центурион личной гвардии провел его к Императору.
Домициан находился в главном зале крепости, где сидел, царственно развалившись под знаменами в кресле главного судьи. В этом огромном и величественном храме легионов он производил несколько несерьезное впечатление своим помятым и неухоженным видом. От недосыпания глаза его распухли. Скорее всего, обессилев от допросов, он уснул и провел ночь прямо здесь, в этом каменном кресле. И лишь огонь презрения, горевший в его глазах, говорил о том, что разум Императора бодрствует. Казалось, от него веет мраком и затхлостью, которые окутывали его, словно туман.
На полу у ног Домициана валялась разломанная катапульта, из которой хатты обстреливали Восьмой легион. Ее нашли в лесу на следующий день и притащили Императору, чтобы он мог убедиться в хитроумии врага.
При виде Марка Юлиана лицо Императора осветилось улыбкой, слабой, как зимнее солнце. Ему доставило огромное удовольствие видеть своего первого советника небритым и грязным, как и он сам.
— Итак, дружище, — сказал Домициан с тихой злобой, — я что-то не слышал о каком-либо кораблекрушении поблизости. Видимо, из всех путешественников спасся лишь ты один?
— Должен поздравить тебя с тем, что о кораблекрушении ты выразился как об очень желанной вещи, о такой, как, например, посещение бани.