Когда они впервые увидели друг друга, то просто не поверили своим глазам. Им казалось, что это чудесный мираж, который мог исчезнуть при любом неосторожном движении. Они даже боялись назвать друг друга по имени. Ауриана почувствовала у себя в горле комок от радостного волнения и с трудом удержалась от слез. Суния превратилась в бледного, худого эльфа, смотревшего на нее печальными глазами осиротевшего ребенка. Ее костлявое тело очень плотно обтягивала кожа, и она была похожа на скелет. Изорванная одежда висела на ней как на пугале. Грязные волосы мышиного цвета слиплись и спутались, торча в разные стороны, словно веревки. Но ничто не могло сейчас так обрадовать Ауриану, как вид этого знакомого, доброго лица с застенчивыми глазами, полными несмелой надежды. Суния была расчетлива, но не от хитрости, а от страха, о чем свидетельствовала ее улыбка одними уголками губ.
— Суния! — сказала наконец Ауриана прерывистым охрипшим голосом, шедшим из глубины ее горла. Они бросились навстречу друг другу и крепко обнялись, не помня себя от радости. Их сокамерницы наблюдали за ними с безразличным видом.
Наконец, они опомнились и пришли в свое обычное состояние.
— Из всех родственников и друзей, кто мог бы последовать за тобой сюда, у тебя оказалась я. Какую злую шутку сыграла с нами судьба!
Ауриана чуть отстранила от себя Сунию, держа ее обеими руками за плечи.
— Не говори так больше никогда, — с мягким укором сказала она. — Ты моя самая дорогая родственница.
Медленно потянулись дни, счет которым можно было вести по чередованию света и тьмы, по регулярной раздаче пищи, по отрывистым командам и мерному топоту преторианцев, которые сопровождали смену караула.
Ауриана и Суния находились теперь рядом друг с другом, рассказывая о своей жизни в прошлом и все теснее сближаясь. Постепенно Суния преодолела свои опасения оказаться нежеланным бременем для Аурианы. Поначалу ей действительно было трудно поверить, что Ауриана в самом деле нуждается в подруге столь невысокого происхождения. Ауриана же со своей стороны обнаружила, что по-иному смотрит теперь на позор и стыд, увидев, что есть люди, воспринимающие произошедшее с еще большим чувством стыда, чем она. Это чувство стало смещаться из центра сознания куда-то на окраину и ощущалось скорее физически, чем духовно, словно фурункул или приступ лихорадки.
Когда она думала над этим, то в ее голове почему-то мелькнул образ Рамис.
Однажды утром Суния проснулась раньше других и увидела Ауриану стоящей на полу в косых лучах солнечного света, падавших из узкого оконца под потолком. Она прикрыла глаза, чтобы Ауриана приняла ее за спящую, и услышала несколько фраз из молитвы, которую та произносила страстным полушепотом.
— Сиятельная Родительница, одетая в солнце, Мать всего познания, ты даешь все, а со смертью забираешь это назад — я воздаю хвалу тебе за то, что ты уберегла Сунию…
Суния настолько изумилась, что у нее даже перехватило дыхание. Затем ее сердце наполнилось теплой и тихой радостью — впервые в жизни она оказалась кому-то нужна. Ауриана произносила благодарственную молитву за нее, Сунию.
Их помещение было отделено от соседнего металлической решеткой, за которой находилось двенадцать невольниц, которые имели возможность переговариваться с мужчинами, содержащимися в смежной камере — в одном месте известковый раствор, скрепляющий каменную кладку, выпал, и образовалась маленькая сквозная дырка, через нее можно было общаться. Женщины узнали, что среди сотни мужчин находились Коньярик с Торгильдом. Они были здоровы и несказанно обрадовались, получив весточку от Аурианы и Сунии. Все четверо стали как бы единой семьей, осуществляя связь с помощью женщин в смежной камере.
Ауриану явно выделяли среди прочих узниц. В дополнение к обычной пище ей давали финики, груши и яблоки, которыми она тайком делилась с другими. Каждый день ее осматривали лекари, менявшие повязки на ее ранах. Для скорейшего их заживления они обрабатывали раны специальными мазями. Лишь ей одной позволили умываться. Все это было непонятно и поэтому внушало опасения.
Ее раздражала присущая римлянам спешка и сухая, безликая деловитость. Очень редко доводилось ей наблюдать, чтобы кто-нибудь из них, от самоуверенных легионеров до лекарей, оружейников и рабов тепло, по-братски приветствовал друг друга. Живут ли здесь люди семьями? Рабы, обслуживающие этот народ, принадлежали к самым разным нациям, но и они, казалось, не знали своих товарищей по несчастью или делали вид, что не знали. И еще несказанно удивил способ, которым эти люди измеряли время. Подобно тому, как небо было разделено на квадраты решеткой в клетке, куда ее поместили, дни в Риме тоже были разделены на равные части, называемые часами. Вся жизнь зависела от этого расписания. Провозглашался час, и в арсенале начинали стучать молотки ремесленников, действуя на нервы невольников, или раздавалась мерная поступь преторианцев, готовящихся на плацу к триумфальному маршу под звуки фанфар.