Нетерпеливой рукой Домициан схватил ее за волосы и сжал их в кулаке, ослабив нити, на которых держались жемчужины. Ему доставляло удовольствие видеть, как рушится прическа, на которую было положено столько труда. Точно так же маленький мальчик не может удержаться от соблазна разломать пирожки и посмотреть, вкусная ли там начинка. Ауриана чуть вздрогнула, но подчинилась, опустив глаза.
— Ты должна понять, что я не могу полностью простить тебя, — срывающимся от похоти голосом произнес Император. — Улыбнись мне сейчас же! Вот так-то лучше. Но если ты, моя прелестная крошка, доставишь мне удовольствие этой ночью, то, возможно, у меня возникнет желание смягчить приговор, который я намереваюсь вынести тебе.
Огромная рука завладела ее плечом. При этом стола[15] соскользнула вниз, оголив часть ее тела. Грубые, нетерпеливые пальцы Домициана вонзились в нежную, податливую плоть и стали больно мять ее, затем он придвинулся так близко, что она почувствовала его учащенное дыхание на своем затылке.
— У женщины не должно быть таких мускулов, как тебе известно, но на твоем теле они выглядят прекрасно, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее волосы.
— Мне очень приятно, если это тебе доставляет удовольствие, — тихо произнесла Ауриана.
Повернувшись к нему лицом, она медленно протянула к нему руки и попыталась обнять его за шею. Домициан вгляделся в эти прозрачные серые глаза, выискивая там признаки коварного умысла, но увидел лишь благодарность и наивное восхищение. Полагая, что миг интимной близости уже настал, он самодовольно ухмыльнулся.
— А дикари умеют целоваться? — в этот момент их губы почти соприкоснулись. — Готов побиться об заклад, что им не известно ничего об этом искусстве. А вот я знаю много способов, как извлечь удовольствие из такого простого занятия.
Источая истому, Император выпятил губы и уткнулся ими в рот Аурианы, сдавливая ее в своих объятиях все сильнее и сильнее, пока у нее почти остановилось дыхание. В страхе она вырвалась из этих тисков, ее грудь судорожно задвигалась, спеша побыстрее восполнить недостаток воздуха.
— Бедняжка, я сделал тебе больно! Однако любви без боли не бывает, как ты знаешь. В определенных, строго рассчитанных дозах, боль лишь усиливает наслаждение.
И он снова притянул ее к себе, оставляя на своей алой, расшитой по краям золотом тунике пятна крови Аурианы. Его губы опять впились ей в рот, а рука опустилась по спине вниз и больно сжала ее голые ягодицы, ущипнув их до крови.
Даже прикосновение мертвеца вызвало бы у Аурианы меньшее отвращение, но она представила себе, что находится на расстоянии и наблюдает за всем этим, а с Домицианом целуется совсем другая женщина.
Он слегка отстранился и посмотрел в профиль на ее безупречный нос и слегка припухшие губы. Ему вдруг захотелось защитить ее, укрыть от горя и невзгод. Нежно поцеловав ее, он подумал: «Бедный воробышек! Она дрожит так, будто у нее вот-вот разорвется сердце!»
Где-то совсем рядом раздался кашель преторианца.
«О Немезида! Ну зачем я поставил часовых так близко? Ведь они мне совсем не нужны».
Ауриана задержала дыхание. Запах миртового масла, казалось, пропитал ее насквозь. К нему примешивался острый запах мужского пота. Она заставила свое тело расслабиться и обмякнуть, и они оба упали на мягкие подушки.
Руки Домициана стали бродить по ее телу, которое несмотря на некоторую худобу было на ощупь нежным и шелковистым. Его прикосновения отличались осторожностью и сдержанностью, но Ауриана чувствовала, что за этим скрывается ненасытная похоть, голод по женскому телу, который почему-то не мог найти до сих пор выхода. Лишь какой-то ничтожный шаг отделял эти чувства от взрыва, от проявления их в жестокой, свирепой форме. Она осознавала эту опасность и была наготове, как бдительный страж на посту, который следит за любыми подозрительными шорохами в темноте.
И вот медленными, нарочито ленивыми движениями Император стал стаскивать столу вниз, к ногам, обнажая ее грудь и живот. Ему, очевидно, не хотелось менять позу и заставлять ее раздеваться, поэтому он взял этот труд на себя. Увидев в ее глазах удивление, Домициан многозначительно улыбнулся.
В этот момент Ауриане вспомнились слова служанки о том, что эта вещь стоит ее веса в золоте. Теперь ткань трещала, словно простая тряпка.
— Это самый экстравагантный звук, который твои уши когда-либо слышали, — проговорил он одним дыханием. — Это звук, который мои жены могут слышать каждый день, если пожелают. Удовлетвори мою страсть — будешь жить в золотых комнатах, и у тебя будет множество служанок. Одна будет мыть твои ноги, другая подстригать ногти, третья будет сообщать время, четвертая сообщать, что прошло четверть часа, и все они будут сморкаться в шелковые платки.
Стола отлетела прочь, и она осталась в одной совершенно прозрачной нижней тунике, которую Домициан тоже нетерпеливо сорвал и бросил на пол. И вдруг он остановился. Ауриана была удивлена.
Последовала длинная пауза. Наконец, он заговорил.
— Я видел ветеранов, прослуживших двадцать лет, но и у них не было такого количества шрамов.
