Это неожиданное и необъяснимое проявление доброты привело Ауриану и полнейшее замешательство. Дрожа всем телом, она сумела все-таки подняться на ноги. Боль немного утихла. Люди вокруг Аурианы стали расходиться и возвращаться на тротуары, убедившись, что она сможет идти дальше. Суния, оказавшись в центре столпотворения, долгое время ничего не могла понять и смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, словно увидела, как волк прыгнул на овечку и вместо того, чтобы сожрать ее, облизывает ее.
Толпа отхлынула назад, и в ней раздались радостные возгласы, когда на глазах у всех Ауриана сделала несколько шагов. Она не стыдилась слез, застилавших ей глаза. Фрия вывела ее из безжизненной пустыни прямо к глубокому, неиссякаемому источнику человеческой доброты и сострадания. Римская толпа потеряла теперь свой звериный оскал и не казалась больше каким-то огромным чудовищем, распавшись на ряд вполне обычных лиц. У мужчин и женщин, помогавших ей, были такие же сердца, полные жалости к ближнему, хрупких надежд, их глаза не излучали злобу и даже настороженность. Ауриана почувствовала в них что-то родственное.
«Я не безоружна, я не одна. И в этой стране есть добрые люди, с их помощью я не пропаду».
Возгласы, в которых выражалась симпатия к Ауриане, перемежались с другими, носившими враждебный характер по отношению к Императору. «Мы не дураки! Это была не настоящая война!» И тогда Ауриана поняла, что люди насмехаются не над пленными, а над своим Императором. Ее и этих несчастных объединяли сходные чувства и переживания.
— Ауриана! — услышала она свое имя, произнесенное с акцентом, но ласково.
— Аурин, Аурин! — взывала какая-то беззубая старуха.
Ее имя скандировали десятки людей, и наконец-то оно достигло слуха Императора.
Через несколько мгновений позади Аурианы раздался один огромный вздох, а точнее вопль ужаса, словно какое-то животное закричало от боли. Вслед за этим послышалось цоканье копыт по мостовой и пронзительные вопли избиваемых людей. Ауриана резко повернулась, едва не сбив Сунию с ног. Ее глаза загорелись гневом. Она смотрела назад, пытаясь разглядеть, что же там произошло, но колонна пленников уже повернула за угол, и вся сцена побоища скрылась из виду.
«Я знаю, что случилось. Император приказал своим людям наказать тех, кто помогал мне. Ничтожная душонка всегда стремится к мести, но и в ней она мелка».
Ауриана закрыла на ходу глаза и попыталась не думать об изрубленных в клочья и истекающих кровью… И все же люди упрямо продолжали выкрикивать ее имя, несмотря на страх, который внушала им сцена побоища. Домициан покрыл себя позором и навлек на свою голову гнев богов. Он запятнал себя кровью, пролитой в день общественного праздника. Такой поступок приведет к тому, что боги нашлют проклятие на весь город.
Ауриана всматривалась в чужие, но дружелюбные лица, и вдруг в ее сердце остро кольнула тревога. Марка Юлиана здесь не было. Почему? А может быть, Домициан догадался о его подлинных намерениях и умертвил его? Ее удивило ощущение ледяной пустоты в груди, возникшее при этой мысли, огромной омерзительной пустоты, которую начал заполнять страх за этого человека. Испытывать такой страх было куда хуже, чем бояться собственной смерти.
«Что со мной стало? Никогда я так не влюблялась. Я даже не знала, что такая любовь существует. Это сродни полету на такой высоте, что страшно даже посмотреть вниз на землю. Это означает отказ от последней, крохотной частички свободы, от свободы мысли. И это тоже новая страна. Фрия, убереги меня, но сначала убереги его. Да будут прокляты Судьбы, затянувшие меня в этот клубок».
Когда процессия опять возобновила движение, Домициан чувствовал себя так, словно его гордость только что растерзали зубы оскаливших свои пасти собак. Он стал обезображенным существом, телом без кожи, малейшее прикосновение к которому вызывало невыносимые страдания.
«Я даю им, народу, подарок от всего сердца, даю победу, а они швыряют мой дар назад мне в лицо, они испытывают к побежденному врагу больше симпатии, чем к своему победоносному полководцу. Если бы довелось упасть мне, они бы так и оставили меня лежать на земле и истекать кровью. Отныне пока я жив, буду награждать их за хорошее и наказывать за проступки как комнатную собачонку. Вся эта чернь — мой враг. Отныне и навсегда».
