— До чего все это нелепо, Ауриана. Почему ты не допускаешь даже мысли о том, что событие может происходить само по себе! Выслушай меня. Ты — не убийца своего отца. Потому что убийство подразумевает злой умысел, намерение.
— Намерение?
Деций озабоченно нахмурился.
— Как тебе объяснить? Слушай внимательно. Давай рассмотрим такой случай: представим себе человека, которого недавно ограбили. Он будет долго еще находиться в возбужденном состоянии, и вот он… он вдруг убивает вора, который вторгся под покровом ночи в его спальную комнату. А наутро выясняется, что убитый им человек — его собственный брат, который поспешил войти к нему, не дожидаясь, пока слуги доложат о его приходе. Этот человек, убивший своего родственника, невиновен перед богами — он убивал вора, а не своего брата.
— Но он же все равно убил своего брата!
— Да, однако он не намеревался этого делать. Неужели ты признаешь его виновным в такой же степени, как если бы он действительно охотился за своим братом с целью убить его?
— Да. Боги видят только то, что его брат мертв. И они делают всю его жизнь нечестивой и позорной тем, что попустительствовали этому убийству.
— В твоих словах нет никакой логики, ты путаешь причины и следствия. В тебе больше природного, стихийного, чем человеческого, разумного. Любой здравомыслящий человек сразу же рассудил бы, что твоего отца убила не ты, его убил Одберт!
Ауриана резко повернулась к Децию, затаив дыхание, неизъяснимое волнение охватило ее.
— Что ты сказал? — прошептала она еле слышно.
— Твоего отца убил Одберт. Твой старый заклятый враг. Неужели ты действительно так изумлена моими словами? Он ведь теперь живет в крепости Могонтиак. Торговцы, с которыми я проделал часть пути, возвращаясь сюда, только и говорили об этом: Одберт продал твоего отца за пятьсот мечей для своей дружины, составленной из чужеземных наемников, и тысячу фессалийских коней. На одном из пиров он напился вдрызг и повторял всем без разбору: «Только герой может убить героя» или что-то в этом роде, кроме того он заявлял римлянам, что тем повезло — они нашли «подходящего убийцу Бальдемара». Теперь-то он, конечно, сильно оробел и прижал хвост, он отказался от своих прежних слов и все больше помалкивает.
— Все это сказки досужих сплетников, — произнесла Ауриана таким чужим сдержанным тоном, что Децию стало не по себе. Он сразу же уловил перемену ее настроения. В ее глазах пламенел теперь такой холодный, сдерживаемый железной волей гнев, какой, по мнению Деция, был присущ только германцам: этот огонь мог тлеть годами, даже десятилетиями — а затем вдруг вспыхнуть с неистовой силой. Деций молча выбранил сам себя, чувствуя, что каким-то образом нанес ей смертельное оскорбление. «Хотя меня нельзя за это винить, — оправдывался он перед самим собой. — Об этом действительно все говорят. Рано или поздно она бы без меня все узнала».
— Прости меня за мою бестолковость, но мне нужна твоя помощь, чтобы разобраться во всем, моя маленькая голубка. Мне очень трудно понять, отчего ты сейчас гневаешься и что все это означает: считается ли теперь по вашим законам, что Бальдемара убили два человека — ты и этот мерзавец? Или может быть, ты так взволнована из-за того, что навеки оправдана в глазах богов и людей и можешь продолжать спокойную безмятежную жизнь, а воины твоего народа займутся охотой за настоящим убийцей?
— Иногда ты рассуждаешь, как малое дитя. Ты ничего не знаешь. Дух моего отца не находит покоя. Ты не понимаешь меня, потому что не вырос, как я, под сенью Священного Дуба, расколотого молнией.
— Не стану возражать, но я многие годы пытаюсь преодолеть этот свой недостаток и добился бы большего успеха, если бы ты почаще объясняла мне смысл своих поступков и ход своих мыслей.
— Деций, если бы я почувствовала себя способной жить дальше, моя жизнь имела бы только одну цель и один смысл — месть. Месть должна быть совершена ближайшими родственниками Бальдемара, иначе прекратится жизнь всего рода. Тойдобальд уже в преклонных летах. Я не знаю, отважится ли кто-либо из сыновей Сисинанд на такой самоотверженный подвиг. Моя мать — не воин, и она уже не сможет родить ребенка, который бы взялся за выполнение столь сложного дела. Значит, остаюсь я. Я должна разыскать Одберта и убить его при свете дня достойным оружием, желательно в поединке один на один, или весь наш род будет проклят и опозорен навеки.
— Ну хорошо, поскольку это все невозможно, нам следует теперь сделать, по крайней мере то, что мы можем и должны сделать в наших условиях — найти теплое сухое место для того, чтобы устроиться на ночлег…
— Ты такой же бесчувственный, как камень! Возвращайся лучше к своим приятелям рабам, которые маршируют когортами, не рассуждая и не испытывая лишних чувств!
— Однако ты не ответила мне на мой вопрос: так ты теперь невиновна по законам твоего народа?
