Голоса отдавались гулким эхом в высоких каменных сводах. Тусклый свет скупо проникал в помещение сквозь верхние ряды окон. С главной площади лагеря доносились непристойные крики мятежных солдат, требующих наказать Домициана за преступление.
— Как! Статуи все еще не на положенных местах?
— Тут такая загвоздка, мой господин, головы очень трудно смонтировать.
Несколько артелей, охраняемых сотнями оставшихся верными легионеров, предприняли попытку установить три статуи Домициана: одну в поселке за воротами крепости, другую в самом военном лагере, а третью у камня, обозначающего первую милю дороги, ведущей в южном направлении.
— Что за проклятье, клянусь Гадесом! — Луций Антоний был удивлен собственной яростью. «Все это последствия пребывания в варварской стране, — думал он. — Она провоцирует приступы гнева и несдержанности даже у самых разумных людей».
Временами он спрашивал сам себя, не наслали ли хатты какого-нибудь колдовского заклятья на его военный лагерь. В крепости Новесии солдаты сразу же присягнули новому Императору — хотя и без особой радости, однако без единого инцидента.
— Эти суеверные люди истолкуют стоящие без голов статуи в том смысле, что все государство осталось без головы! А ты пробовал увеличить оплату, а? Может, это помогло бы делу сдвинуться с мертвой точки?
Руфин коротко кивнул головой.
— Они были настроены слишком решительно и заявили с полной непреклонностью, что не желают получать подачки от убийцы.
Конечно, солдаты и артельщики сказали не только это, они сказали намного больше и в более резких выражениях. Если бы Руфин передал все их слова легату, тот наверняка встал бы от страха на задние лапки, как послушный пес при виде хлыста хозяина, но жизнь давно уже научила Руфина не докладывать начальству всего, что он видел и слышал.
— Я мог бы, конечно, увеличить плату, добавив значительную сумму из своего личного кармана, — задумчиво произнес Антоний. — Хотя нет. Я не желаю задабривать взятками мерзких бунтовщиков. Пусть их рассудит Немезида! Пленники будут отправлены сегодня в ночь, вне зависимости от того, образумятся солдаты или нет.
Медлить с отправкой пленных больше было нельзя. Если учесть, что дорога до Рима займет у них не меньше двух месяцев, они могли не успеть к торжественным играм в честь Императора, а это грозило Антонию гибелью карьеры.
— Я сам прослежу за подготовкой и отправкой. Хотя, кажется, мы приняли все мыслимые меры предосторожности, я все равно не могу отделаться от чувства, что эта дикарка, этот оборотень, опять обо всем пронюхала и уже взяла наш след.
— На этот раз, думаю, подобного не случится. Только Басс, ты и я знаем о сроках отправки пленных. Тем более что о самой ганне давно ничего не слышно, с самого дня ее набега на крепость Могон. Наверное, она все это время живет в полном довольстве, попивая вино и наслаждаясь созерцанием той богатой добычи, которую ее отряд захватил в крепости, — неожиданно Антоний наклонился вперед и недовольно нахмурился. — Руфин, что это у тебя на шее?
Руфин бросил взгляд на свою грудь и поспешно убрал серебряный талисман за ворот туники, злясь на самого себя на свою забывчивость и неаккуратность. Этот талисман изображал месяц, а под ним поднятую вверх руку. Руфин знал, что все его люди наденут сегодня вечером такие же обереги, спасающие от злых чар этой колдуньи, крадущейся по лесам, этой демоницы по имени Ауриния, которая своей ворожбой заставляет идущих следом за ней хаттских воинов совершать подвиги, исполненные доблести и отваги.
— Ты подаешь своим подчиненным дурной пример, мой дорогой, — раздраженным тоном произнес Правитель. — Ты говорил мне как-то, что веришь только в то, что видел собственными глазами или до чего дотрагивался. Это самая обыкновенная женщина, Руфин. Она ест, спит, в ее жилах течет такая же кровь, как и у нас с тобой. И если она попытается нам помешать сегодня вечером, она умрет. Мы и прежде встречались в этих краях с женщинами-воительницами. Что же особенного именно в этой женщине, почему она с такой легкостью превратила тебя, храброго опытного солдата, в суеверную старую кухарку?
Руфин вспыхнул до корней волос, еле сдерживая свой гнев и обиду.
— Когда ты был в отъезде, мои люди настояли, чтобы я надел это, — произнес он, стараясь говорить ровным сдержанным тоном. — И потом ты не можешь не признать, что этой женщине сопутствует сверхъестественное военное везение. Только мы пытаемся захлопнуть ловушку и думаем, что вот теперь-то она, наконец, в наших руках, как происходит что-нибудь невероятное: подымается ураган или наших стрелков у баллисты охватывает приступ странного безумия, и они обстреливают своих же воинов, или она просто скрывается с места, с которого невозможно скрыться незамеченной. Поэтому нет ничего удивительного в том, что наши солдаты пытаются хоть как-то обезопасить себя, хватаясь за все доступные им средства. Это лучше, чем если бы они теряли рассудок при первых признаках приближающейся ночи.
