— Нынешнее собрание племени нельзя пропустить, оно будет очень важным для нас, — произнесла Ауриана и начала быстро расхаживать по помещению, собираясь в дорогу. Она остановилась у бронзового тазика, чтобы сполоснуть холодной водой свое лицо, а затем присела на корточки у дубового сундука и начала рыться там среди аккуратно сложенной одежды, разыскивая свое платье из белой шерсти и серый плащ. — Мы должны спешить.
— Ауриана, подожди, — старался остановить ее Деций, но безрезультатно. — Взгляни на меня, что с тобой? — он схватил ее за руку. — Ателинда сказала, что тебе было плохо сегодня ночью. Что случилось?
Она открыто встретила его взгляд, и он заметил полное тоски и грусти выражение ее глаз, затем она резко отвернулась.
— У нас нет времени…
— У нас достаточно времени!
Она покачала головой, но Деций не отставал от нее. Он усадил ее рядом с собой на груду овчин.
— Пусть я покроюсь мхом и лишайником, но я не сдвинусь с места, пока ты мне не скажешь в чем дело.
Ауриана уставилась в пол, а затем быстро прошептала, как будто нанося смертельный удар со стремительностью, делающей его милосердным.
— Так слушай же, Деций. Я беременна.
Деций вздрогнул от неожиданности, а затем начал быстро озираться по сторонам, как бы проверяя, что их никто не подслушал. Однако поблизости никого не было, кроме Мудрин, неторопливо помешивающей что-то в горшке, стоявшем на огне. Но ей можно было доверять.
— О Немезида! — прошептал Деций. — Это же смертный приговор!
Он обхватил голову руками и надолго застыл в этой позе, не произнося ни слова.
— Ты не должен бояться за меня, Деций. Моя жизнь в руках Фрии!
— Твоя жизнь в руках Гейзара, маленькая глупышка. Боги слишком далеко! — он снова взглянул на нее. — Ты не можешь родить ребенка от чужеземца! — зашептал он с горячностью. Он очень осторожно взял ее руки в свои ладони, как будто это был хрупкий новорожденный ягненок. — Если бы подобное случилось с нами где-нибудь в другом месте, каким бы счастливым чувствовал бы я себя! Но здесь… Даже Ателинда и все твои родичи обвинят тебя в совершении страшного преступления. Единственным человеком которого обрадует эта весть, явится ваш вшивый жрец! Теперь-то ты у него в руках — с каким злорадством он прикажет предать тебя смерти! Ты должна отправиться к Зигдрифе и попросить ее избавить тебя от беременности!
— Нет! Я не сделаю этого.
Деций печально покачал головой. Он понял по пристальному угрюмому взгляду Мудрин, что рабыня все уже знает. Кто еще знал об этом?
— Я знаю, что у этого ребенка не будет домашнего очага, — заговорила Ауриана горячим шепотом, слезы уже были готовы брызнуть из ее глаз, — и что ребенок не будет знать ни своего рода, ни даже своей родной бабушки. В него войдет дух одного из наших предков, и младенец будет проклят Священными Жрицами. Ах, Деций, после гибели Бальдемара жизнь стала такой безотрадной, такой гнусной, поэтому пусть я лучше рожу ребенка с неполноценной душой и погибну из-за этого, чем умру вообще без всякой причины, только потому, что так хотят мои враги.
Взгляд Аурианы тревожил Деция. Обычно, когда она попадала в трудную ситуацию и была крайне озабочена, ее взгляд становился хмурым, но в глубине его все равно таился живой блеск и озорные искорки, так что чувствовалось, что прежний задор рано или поздно вернется к ней. Теперь же в ее глазах разлилось столько мрака, что сквозь него не видно было никакого просвета, ни единой искорки надежды.
— Ты умрешь прежде, чем дашь жизнь этому ребенку!
— Нет — я могу удалиться в последние месяцы беременности, чтобы укрыться среди послушниц Рамис.
— Я и не знал, что вы с Рамис теперь в таких близких дружеских отношениях. Насколько я помню, ты совсем недавно называла ее сукой, и это было еще самое ласковое прозвище из тех, которые ты ей давала.
Ауриана понимала, что он прав, но не могла дать ему вразумительный ответ. Просто в глубине души она отчетливо знала, что Рамис всегда позаботится о ней, и это знание поражало ее саму. «Пророчице следовало бы покарать меня — и она была бы совершенно права. Но почему у меня такое предчувствие, что она вовсе не намерена делать это? Почему я уверена, что те слова, которые я бросала, словно камни, в Рамис в тот день много лет назад, были всего лишь бурей на поверхности озера, не затронувшей его глубины?»
— Деций, я просто не знаю никого другого, к кому бы я могла обратиться… ребенок есть ребенок, вне зависимости от того, кто является его отцом. Рамис никогда не берет на себя роль судьи, словно холмы или рощи. И это тоже является одной из причин…
Однако Деций слушал вполуха, он был слишком ошеломлен свалившимся на них горем.
