На протяжении жизни многих поколений простые граждане Рима не были допущены до решения вопросов государственной важности, а их религия постепенно мумифицировалась в сухие, невыразительные ритуалы, которые больше не зажигали страстью людские сердца. Ученые-философы предрекли, что Колизей неизбежно станет главным храмом изверившихся во всем римлян, а за судьбами гладиаторов на арене будут наблюдать с куда большим интересом, чем за возвышением и гибелью народов. На улицах и в тавернах о войне с Дакией разговаривали довольно редко и почти безучастно. Римляне считали, что пусть Домициан тешится себе новой войной, лишь бы варвары не хлынули через границы и не разграбили римские города. Даже промахи Императора в экономике, какими бы грубыми они ни были, не шли ни в какое сравнение с предстоящим зрелищем, когда их кумиры Аристос, Гиперион из Капуи и Южный Зверь будут изо всех сил пытаться перерезать друг другу глотки.
Игры были объектом вожделений сотен тысяч, они немилосердно дразнили толпу. Каждый день писцы обходили город и везде, где только можно, писали исправленные списки гладиаторов, которые должны были принять участие в Играх. И каждый день взволнованный плебс никак не мог обнаружить там имя, которое было у всех на устах: Аристос. Не успевали писцы приставить свои лестницы к стене, как их тотчас окружали толпы любопытных, выражавших бурное ликование, увидев известное им имя и разражались гневными выкриками, если писцы спускались вниз, так и не написав имя главного фаворита.
Назначенный день вот-вот должен был наступить, а об Аристосе не было упоминаний. За девять дней до начала Игр разъяренная толпа в клочья разорвала писца, который обходил квартал Субуры. Все уже знали, что Аристос вполне оправился от ранений, полученных в последнем поединке со своим суперврагом Гиперионом. Впрочем, иначе и быть не могло. Злые языки утверждали, что за его выздоровление истово молились многие знатные женщины.
Так почему же его скрывали?
Тайна породила много противоречивых слухов, которые катились по городу подобно снежному кому, обрастая выдуманными подробностями. Говорили, что Аристос умер и что Домициан не хотел сообщать об этом до своего отъезда на войну с Дакией, так как всеобщий траур был бы дурным предзнаменованием и мог накликать беду на уходящие из Рима легионы. Другие говорили, что причина не в этом. На самом деле он сбежал с Юниллой, в одном из имений которой счастливая парочка наслаждается жизнью, потешаясь над всей суматохой.
И лишь за семь дней до открытия Игр имя Аристоса наконец-то появилось. Оно было написано красными буквами над всеми остальными именами и обведено черной краской. Горожан охватила радостная горячка. Писцов афиш угощали повсюду вином и дарили им подарки. Хозяева лавчонок, трактиров, мастерских украшали свои заведения гирляндами роз, словно был объявлен великий общественный праздник. Ко всеобщему ликованию соперником Аристоса должен был опять стать Гиперион Капуйский. В Рим уже начали стекаться болельщики Гипериона из его родного города. При встречах на улицах со сторонниками Аристоса дело доходило до рукопашной схватки. Множество голов было проломлено булыжниками или кирпичами. Ночью приверженцы Аристоса намалевали его имя на стенах базилики, где размещались городские суды. Это имя красовалось даже на храмах, что повергло в ужас чиновников, отвечающих за эти здания. Под покровом темноты болельщики гладиаторских боев установили в старом Форуме слепленные кое-как глиняные изваяния, имевшие отдаленное сходство с Аристосом и украшенные венками, которыми украшали победоносных полководцев. Жрецы, хранившие традиции предков, возмутились, посчитав все это святотатством. Сторонники Гипериона поспешили исправить положение и закидали статуи поросячьими кишками. Хозяева кабачков, вольноотпущенники и просто бездельники роились вокруг Великой школы денно и нощно, стараясь хоть на секунду увидеть своего кумира. Улицы, которые вели к Великой школе, стали непроходимыми в любое время суток. Здесь толпились люди из разных слоев общества: от проституток со своими переносными кабинками для моментальных сношений до известных адвокатов и патрициев, которые кропали стихи даже тогда, когда их несли в занавешенных носилках. Были среди них и граждане из дальних городов. И все разговаривали только о предстоящем поединке.
Все в точности соответствовало замыслу Домициана, который нарочно приказал до последнего не упоминать в публичных списках гладиаторов имя Аристоса. Все дело было в том, что он готовил убийство человека, занимавшего важный пост и пользовавшегося большим авторитетом у жителей Рима. Это злодеяние должно было пройти незамеченным на фоне всеобщего, искусно подогретого ажиотажа.
С исчезновением этого человека, как полагал Домициан, полоса неудач и бедствий, преследовавших его в последнее время, обязательно должна была кончиться.