— Стой! Что ты делаешь? Она еще пригодится!
— Да, ты прав, — неохотно признал стражник, который с трудом расстался с желанием проучить эту вредную бабенку. — Однако вот эта годится лишь на корм собакам. Посмотри на ее ногу.
«На корм собакам? Они лгут! Суния отправится работать на кухню. Они не видели, что это сделала я — вот что главное».
Пришли помощники наставников и уволокли Сунию. Ауриане показалось, что у Сунии были те же глаза, что и у Бальдемара — полные агонии и укоризны.
Эрато вскочил на ноги, когда Ауриану привели в его кабинет. Он уставился на нее, грозно нахмурив брови и сверкая глазами. Огромные кулаки были сжаты так, что побелели костяшки пальцев.
— Ты, безрассудная и глупая женщина! Ты обманула их, но меня ты не проведешь!
Спохватившись, он кивнул сопровождавшим Ауриану стражникам, приказывая им уйти.
— Это была не моя вина, — тихо ответила она, чувствуя себя совершенно разбитой и обессиленной.
— Ты нарочно сделала ее непригодной к боям!
— Я нарочно спасла ее.
— У тебя нет права спасать кого бы то ни было!
— А у тебя нет права отнимать жизнь.
Префект ударил что было силы кулаком по столу. Бюст Домициана подпрыгнул и, покачнувшись, чуть было не упал на пол.
— Прибереги эти басенки для питающейся павлиньим мясом знати, которая не знает, чем бы еще себя занять. Нам же приходится тяжким трудом отрабатывать деньги, которые мы получаем. Я не люблю, когда меня водят за нос.
Ауриана сочла за лучшее промолчать. Ведь что бы она сейчас ни сказала, это только еще больше разозлило бы Эрато. Он отвернулся от Аурианы, находясь во власти гнева. Он был похож на быка, который никак не может решить, что же ему желать — поднять своего обидчика на рога или сначала помучить его, гоняясь за ним.
— То, что ты натворила — преступление. Ты понимаешь это? — он попытался пронзить ее взглядом, быстрым и неотразимым, как бросок копья, но, к его досаде, она была готова принять его и в свою очередь посмотрела на него презрительно и надменно, всем своим видом показывая полнейшее безразличие.
— Я вижу, с тобой бесполезно о чем-либо спорить, — сказал наконец Эрато. — Ты считаешь это верностью дружбе. Я не против верности, но я враг непослушания. Что сделано, то сделано. Ты добилась своего. Но если ты еще раз совершишь что-либо подобное, я обязательно узнаю об этом. И тогда можешь быть уверена, что наказание будет неотвратимым и суровым. А сейчас я хочу, чтобы о случившемся не знала ни одна живая душа — могу я хоть в этом положиться на тебя?
Свирепость в его глазах все еще сохранялась, но Ауриана подсознательно ощущала, что под ней таится тщательно скрываемая симпатия.
Она кивнула, а затем не удержалась от вопроса, чувствуя, что ступает на очень скользкую почву.
— А… что ты сделаешь с ней?
— Ты сломала ей кость. Ее придется отослать на кухню. Твой расчет оказался верным.
— Я благодарю тебя.
С души Аурианы свалился огромный камень.
— Не благодари меня за то, что ты вынудила меня сделать. И, конечно, ей теперь придется жить не в твоей камере, а в помещении для кухонной прислуги Теперь уходи.
Такого поворота событий Ауриана не ожидала. Она ожидала хоть какого-то наказания, которое она бы безусловно стерпела. Жизнь опять изменилась. Ауриана осталась одна. Но по крайней мере Суния будет жить, и это главное, хотя ее дружба теперь утеряна навсегда.
Позднее, в тот же день, когда Ауриану вели на западную арену, ей удалось вырваться из-под опеки стражников. На секунду она заглянула в лазарет, мимо которого они проходили, и повидала Сунию.
Ауриану огорчил страх, появившийся в глазах искалеченной подруги, когда та увидела Ауриану. Безразличное выражение, сменившее страх, также не обрадовало ее. Было ясно, что Суния пока еще не может простить ее. Незаслуженный укор, прочитанный ею на лице Сунии, заставил Ауриану содрогнуться от содеянного. Она испытывала отвращение к себе, которое пульсировало, стучало в каждой клеточке ее тела.
«Она больше не будет моей подругой и всегда будет меня бояться, как лошадь, выпячивающая от испуга глаза при виде своего жестокого хозяина. Я оттолкнула ее от себя, чтобы спасти. Мой позор — это тысячеголовая змея. Как только приходит надежда на то, что судьба изменится к лучшему, сразу появляется злобная голова гадюки, и моя кровь опять отравляется ядом неверия».
В отчаянии она вспомнила о Марке Юлиане и его любви, как о последнем источнике духовных сил. Но что он ищет в ней? Он ведь не может полюбить темную зияющую пустоту.
«Зачем я ему нужна — несчастное, униженное, подавленное горем существо? Как жестоко поступают со мной боги, лишая меня силы и поддержки именно теперь, когда я больше всего в них нуждаюсь».