«Первая победа. Этот зверь поглотил меня целиком. Теперь я одна из них. Я не хочу, чтобы они слагали обо мне свои песни. Я не хочу, чтобы когда-нибудь Авенахар довелось узнать о том, чем пришлось заниматься ее матери. Но все же у меня такое ощущение, что я покорила какую-то вершину. Я чувствую гордость воина, хотя, возможно, для этого и нет никаких оснований. Бальдемар, что бы ты сказал, если бы тебе довелось стать свидетелем этой уродливой схватки?»
Когда Ауриана вошла в коридор, который соединял арку Победы с входом для гладиаторов, Эрато передал ее на попечение двух кряжистых помощников лекаря, приказав им, чтобы они быстро вели ее в лазарет, пока боги не забрали ее к себе. Санитары тут же повели ее по коридору. У одного из них была трость с острым концом, которым он отгонял наиболее дерзких поклонников Аурианы, когда те подбегали слишком близко.
Они прошли совсем немного, как вдруг люди, бежавшие впереди, замедлили бег, а затем остановились и попятились назад, словно волны, натолкнувшиеся на скалу. Ауриана поняла, что они освобождают путь кому-то, кто идет навстречу. Оживление несколько спало, разговоры поутихли. Все повернули свои головы в одном направлении.
— Аристос! — объявил один высоченный верзила, увидев встречную процессию. — Освободите ему проход. Он в плохом настроении. Кажется, чем-то недоволен.
Ауриана застыла на месте, почувствовав, как при упоминании этого имени к ней вновь возвратились силы. Не успели помощники лекаря опомниться, как она выхватила из рук одного из них посох. Освободившись от них, Ауриана услышала, как опомнившиеся помощники осыпали ее градом проклятий, и возблагодарила богов за то, что те не наделили ее даром разговаривать на греческом языке. Она вышла на середину прохода, который подобострастные зрители очистили для Аристоса и встала там в одиночестве, слегка наклонившись вперед и опершись на посох. Так ей было легче переносить боль от раны в животе. Растрепавшиеся волосы пучками торчали в разные стороны. На месте обрезанных локонов виднелись бесформенные клочья. В окровавленном плаще Ауриана выглядела так, словно на нее только что напала свора бродячих псов.
Сначала показались прихлебатели Аристоса. Среди них был акробат, сбежавший из труппы, которую содержал один богач. Говорили, что он мог, не прерывая своих кувырканий, убить человека. Был еще кулачный боец с изуродованными ушами и носом, похожим на сырое тесто — этот любил ухмыляться, сверкая вставным зубом из поддельного золота. Кроме них можно было заметить сирийца-колесничьего, изгнанного навсегда из цирка за то, что отравил лошадей своего соперника. За ними таскалось целое созвездие карманных воров и кладбищенских грабителей-мародеров, которым удалось избежать наказания.
— Сторонись! Дорогу! — орали все они, подражая ликторам, которые обычно шли перед магистратами на городских улицах. Каждый из них в совершенстве имитировал походку Аристоса, вокруг которого всегда собирались обозленные неудачники и разного рода отребье. Они старались увидеть себя в его образе.
За ними шел Аристос. Его шаг был медленным и неуклюжим, словно он вытаскивал ноги из непролазной грязи. Вся компания остановилась шагах в десяти от Аурианы.
Встав и воинственную позу и широко расставив ноги, Аристос вызывающе уставился на Ауриану. На какое-то мгновение в его глазах мелькнуло что-то темное, от пещерного зверя, и перед ней предстал Одберт в своем прежнем обличье — грубый увалень, бесформенная туша, отвратительный вурдалак, потерявший человеческий облик. Его душа впитала в себя все самое отвратительное и гадкое на свете и была похожа на бездонное болото. Затем к нему вернулась его теперешняя личина, и Одберт снова превратился в Аристоса, фамильярно кивнувшего Ауриане. Его губы медленно расползлись в жестокой, наглой ухмылке. На его грузных плечах небрежно висела шкура леопарда. Голова зверя не была отделена и теперь свисала вдоль руки Аристоса, похожей на бревно. Было видно, что от роскоши здешней жизни он брал полной мерой, отчего еще больше раздался в стороны. Его брюхо опоясывал широкий ремень, через который перевешивалась гора жира. На голове появились большие залысины, обнажившие огромный, массивный лоб, по которому можно было смело бить молотом без всякого риска повредить его. Грива поседевших, светлых волос спутанными грязными патлами свисала прямо до плеч. Женщины почему-то впадали в экстаз от его шевелюры, и Аристос знал это. На руках от кисти до локтя виднелись многочисленные зажившие рубцы — следы пьяной молодецкой удали, когда в угаре он на спор держал руку над пламенем, поражая друзей-забулдыг своей необыкновенной выдержкой. Потом от него разило не хуже, чем от упряжки коней, только что сделавших семь кругов по ипподрому цирка. На шее у него висела оскаленная волчья пасть. Считалось, что такой амулет предохраняет от порчи.