Свитред был человек немолодой, лет сорока, а то и пятидесяти, с лысой как яйцо головой, проницательными темными глазами и неизменной хмурой гримасой на лице. Ему не нравилось жить среди язычников, и он этого не скрывал.
– Обратил ли ты внимание, что добрая половина моих людей – христиане? – спросил я у него во время нашего путешествия на север.
– Христианин не может служить язычнику, – проворчал Свитред, а потом неохотно добавил «лорд».
– Хочешь сказать, что, служа мне, они перестают быть христианами?
– Я хочу сказать, что тем самым они ставят себя перед необходимостью покаяния.
– У них в Дунхолме есть церковь, – сообщил я ему. – И священник. Разве язычники в Уэссексе или в Мерсии имеют свои храмы?
– Ну конечно нет! – возмутился поп. Ехал он на высоком сером коне, славном животном, и в седле держался ловко. – Можно спросить? – поинтересовался он и, похоже, задумался, как задать свой вопрос.
– Спрашивай, – подтолкнул я.
– Сможете ли вы разместить принца Этельстана с подобающим комфортом?
Его, разумеется, волновал собственный комфорт, но я сделал вид, будто верю, что это забота исключительно о принце.
– Он ведь заложник, – напомнил я. – Поэтому, скорее всего, мы поместим его в загоне для скота или в свинарнике, скуем цепями лодыжки и будем держать на воде и хлебе.
Этельстан, слышавший наш разговор, захохотал:
– Отче, не верь ему!
– А если хоть один западный сакс пересечет границу, – не останавливался я, – я перережу ему глотку. И тебе заодно!
– Господин, это не смешно, – укорил меня отец Свитред.
– С ним будут обращаться как с принцем, каковым он и является, – заверил я попа. – Обеспечат почет, уважение и удобства.
Так все и было. Этельстан пировал с нами, охотился с нами, молился в маленькой церкви внутри дунхолмских стен. С возрастом он стал более набожным. Парень сохранил яростную жажду жизни, тягу к свершениям и обожал от души посмеяться, но теперь, подобно своему деду Альфреду, молился каждый день. И вникал в христианские тексты, внимая наставлениям двух приехавших вместе с ним в Дунхолм молодых священников.
– Почему ты изменился? – поинтересовался я, пока мы поджидали добычу с охотничьими луками на лесной опушке. Из меня стрелок всегда был никудышный, зато Этельстан успел убить двух отличных животных, уложив каждое с одной стрелы.
– Ты, – ответил принц.
– Я?
– Ты убедил меня стать королем, а чтобы я смог стать королем, необходимо Божье расположение.
В лесу громко зашумели листья, я вскинул бровь и наложил стрелу на тетиву, но зверь не появился, и шум утих.
– Чем плохо иметь на своей стороне Тора и Одина?
На это он усмехнулся:
– Я христианин. И стараюсь быть хорошим христианином.
В ответ я лишь буркнул ругательство.
– Господь не вознаградит меня, если я буду поступать плохо, – заявил Этельстан.
– Меня-то боги вознаграждают, – язвительно сказал я.
– Посылая тебя во Фризию?
– А что не так с Фризией?
– Она – не Беббанбург.
– Когда станешь королем, – проговорил я, глядя на деревья, – ты поймешь, что иные чаяния можно исполнить, а другие – нет. Самое важное – научиться отличать их друг от друга.
– Значит, ты не идешь на север, к Беббанбургу? – уточнил принц.
– Я ведь уже сказал, что плыву во Фризию.
– А когда приплывешь… во Фризию, – последнее слово он произнес, выдержав паузу и с нажимом, – то там будет война?
– Лорд принц, там всегда война.
– И сражение… во Фризии, – снова после небольшой заминки, – будет жестоким?
– А других не бывает.
– Тогда ты дозволишь мне сражаться рядом с тобой?
– Нет! – выпалил я более яростно, чем намеревался. – Эта война тебя не касается. Враги, с которыми мне предстоит иметь дело, – не твои враги. И ты мой заложник, поэтому мой долг – оберегать твою жизнь.
Этельстан смотрел на линию деревьев, поджидая добычу, и держал лук наполовину поднятым, хотя стрела по-прежнему была направлена в землю.
– Господин, я многим обязан тебе, – тихо сказал он. – Ты защищал меня, я знаю, и единственный способ отплатить тебе – это помочь в твоих битвах.
– А если ты погибнешь в одной из них, – резко заявил я, – то тем самым я окажу Этельхельму большую услугу.
Он кивнул, признавая справедливость моих слов.
– Лорд Этельхельм хотел поставить меня во главе отряда, посланного в Хорнкастр, – сообщил парень. – Он требовал от отца назначить меня, но тот предпочел Брунульфа.
– Урий Хеттеянин, – пробормотал я.
Он расхохотался:
– А ты хорошо образован!
– Благодаря леди Этельфлэд.
– Моя разумная тетушка, – одобрительно заметил юноша и снял руку с тетивы, чтобы перекреститься и наверняка вознести про себя молитву о скорейшем ее выздоровлении. – Да, Этельхельм полагал, что сможет устроить для меня смерть в битве.
Урий Хеттеянин служил воином у царя Давида, который, в свою очередь, считается героем у христиан. Я спросил про Хеттеянина у отца Кутберта, моего слепого попа и лучшего друга, и тот хмыкнул:
– Урия! Господин, вот так произносится его имя. Урия Хеттеянин. Несчастный был человек!
– Несчастный?
– Женился на красивой женщине, – печально поведал Кутберт. – Одной из тех девушек, на которых посмотришь и не можешь отвести глаз!
– Я знавал парочку таких, – вставил я.
