Подняла я глаза – напротив меня на лавочке сидит старец. Глаза у него незрячие, и такая в тех глазах тишина да доброта! Борода у него белая, кудрявая, ниже пояса. Сидит он в тени, только вечерний солнечный луч словно золотом его осыпает.
Как услышала я такие ласковые слова, так словно меня что за сердце схватило: слезы брызнули из глаз. А он протянул руку и благословил меня. Смотрю я – хозяйка вошла, старенькая, маленькая, чуть от земли видно, но еще бодренькая, словоохотливая такая.
– Оставайся у нас с Богом, голубушка. Ты еще молоденькая, ты нашу хату оживишь и внучку порадуешь. Беги сюда, Маруся, иди, не стесняйся! Такая уж она стыдливая у нас, словно просватанная.
Взяла она за ручку хорошенькую девочку, что все из-за дверей глазенками сверкала, и ввела ее в хату. «Поклонись, – говорит, – Маруся, молодице».
Она поздоровалась со мной, а мне вспомнились мои племянники… Я осталась у отца Ивана. Живу я у него месяц, живу другой, хорошо мне! Все меня любят. Бывало, я управлюсь, приберу хату, мы пообедаем и усядемся в саду под черешней. Батюшка тихо сидит себе и молитву шепчет или псалмы поет, да хорошо так, Боже мой! Матушка – с ним рядом, а внучка по садику бегает. То к ним подбежит, то опять в зеленой траве пропадает. Так тихо да спокойно проходили дни, но у меня тоска на сердце лежала. Они и разговаривают со мной, и утешают меня.
– Не кручинься, – говорят, – это большой грех. Дитя плачет потому, что оно ничего не смыслит, а кто вырос, тот сам своему горю помочь должен. Полно, сердечная, послушайся нас, старых людей! Вот, посмотри лучше, какой Господь вечер даровал!
Я подняла глаза: солнышко заходит, речка сверкает, кудрявые вербы в воде свои ветки купают, кое-где около белой хатки краснеют вишни. Батюшка поднял к небу незрячие глаза и сказал:
– Слава Господу Богу!
Однажды в субботу я белила хату. Вдруг ко мне подбежала Марусенька:
– К вам гости приехали!
– Какие гости? – спросила я.
– Да там какой-то человек, такой высокий, и молодица красивая, деточки с ними, вас спрашивают!
В этот момент в хату вошел брат с женой и детьми. Я так и обомлела! Они подбежали ко мне и стали просить:
– Поезжай с нами! Возвращайся!
Я молчу, не знаю, что сказать.
– Не послушаешься нас с женой, – сказал мне брат, – так хоть деток наших пожалей! Они по тебе каждый день плачут!
А дети как вцепились в меня, не выпускают, целуют меня и говорят:
– Поезжайте с нами, тетушка наша милая, поезжайте!
– Нет, не поеду!
Они заплакали, мои голубчики, так слезы у них из глаз и закапали. Припали они ко мне, и оторвать их нельзя. Отговаривалась я, отговаривалась, да, наконец, должна была уступить…
Пошла я, простилась с хозяевами, поблагодарила их за милость да за ласку. Им и жалко, что я ухожу от них, но они за меня радуются, что дал мне Бог вернуться домой к брату. Проводили меня с хлебом-солью, благословили, а Марусечка даже и поплакала, что я ее покидаю…
В нашем селе жил добрый, работящий мужик Михаил Прохоров. Хорошо он жил с молодой женой, красавицей Настасьей. Она была баба не глупая, ловкая, муж слушался ее. Михаил делал все не торопясь, зато прочно. У Насти же все так и горело в руках, все спорилось. Вовремя у них поле вспахано, вовремя посеяно, прополото, скошено, сложено в скирды. На огород посмотришь – глаза разбегаются, столько овощей посажено. Грядки вскопаны как следует, а между ними пестреют ромашки, желтеют подсолнухи. Весь плетень густо оброс белой акацией, пахнет сиренью, дикой мятой… На хатку посмотришь – сердце радуется. Окна чистенькие, стены выбелены, желтая солома на крыше золотом отливает на солнце! Зимой или летом, в солнечный день или в сумерки – всегда любо поглядеть на их хату.
У них была дочка Катюшка. Она была копия мать: такая же здоровая, крепкая, смуглолицая, с большими темными глазами. Родители крепко любили свое единственное детище, берегли его пуще глаза. За обедом мать давала Катюшке кусок получше, послаще. В праздник наряжала свою дочку в красный сарафан и красивые башмачки.
Привольно, хорошо жилось девочке под крылышком матери, но вдруг беда обрушилась на их дом…
Настя вдруг заболела и вскоре умерла. Когда Михаил овдовел, Кате исполнилось шесть лет. Горько плакала она, смотря на мать, лежащую в гробу. Ее родные руки уже не погладят ее по голове, холодные губы не поцелуют ее, эти большие добрые глаза, теперь закрытые, уже не подарят ей ласковый взгляд… Долго Катя не брала игрушки в руки – все тосковала по своей родной мамочке. Но понемногу горе стало забываться, и девочка привыкла к своему сиротству. Она стала убираться в хатке, пыталась готовить еду. Бывало, пол выметет и печь кое-как затопит, с грехом пополам.
Мирно и тихо текла их жизнь. По вечерам при лучине Катюшка сидела с отцом и слушала его сказки, спокойно им было.
Неподалеку от Михайловой избы стояла избушка солдатской вдовы Авдотьи. Ее на селе не любили за сварливый характер и прозвали Сорочихой.
