Вечер поэтесс Таймыра в Доме культуры начался с опозданием на час, потому что к объявленному времени, кроме нас с Колей, в зале не было ни одного человека. Титаническими усилиями местного начальства удалось собрать за час двадцать пять человек. Поэтесс оказалось две: долганка Евдокия Аксенова и ненка (а вот ее-то фамилию я и позабыл записать). Вначале две те самые интеллигентного вида долганки, которые просились с нами в самолет в Красноярске, по бумажке прочитали биографии поэтесс. (Сперва было я подумал, что они-то и есть поэтессы, и усовестился: надо же, кого мы не взяли с собой — поэтесс, но вскоре выяснилось, что это просто девушки из краевого культпросветучилища.) Поэтессы на своих языках прочитали довольно звучные стихи (их никто и не думал переводить), а потом толстые пионерки (судя по всему, дочери директора клуба) по-русски прочитали стихи и спели песни о том счастье, которое пришло в тундру в наше замечательное время. Все это сопровождалось игрой на баргане. Барган — это музыкальный инструмент, на котором играют, вставив его в рот; исполнитель зубами зажимает конец инструмента и пальцем дергает струну из оленьей жилы, при этом рот исполнителя служит резонатором. Звук получается глухой, дребезжащий, но очень интересный (кстати, исполнители современной рок-музыки частенько используют в виде украшения музыкальные «кружева», очень похожие на музыку баргана, с гораздо большей силой звука, разумеется). И хотя более трех нот исполнителям извлечь не удавалось, музыка была прекрасна в своей дикости и первозданности. Впрочем, наслаждаться долганской музыкой мешал современный вокально-инструментальный ансамбль, который долго и утомительно настраивал свои гитары в фойе дома культуры. Запомнился культурный мальчик, игравший на бас-гитаре. Он не мог просто бросать окурки на пол, для этого приходилось ему выходить на улицу. Он пересекал зал мимо поэтесс и долганок с барганами в зубах, деловито выплевывал окурок и возвращался назад (вновь через зал, разумеется).
Неподалеку от нас, в таком же, как у нас, вагончике живет маленький пузатый старик радист, лысый, с огромной седой бородой, всегда одетый в тельняшку и полусползшие с живота брюки. Пытались узнать его частоту, позывные и время выхода в эфир, чтобы иметь лишний (запасной) сеанс связи — не говорит.
— Оформляйте меня на полставки, как другие экспедиции делают, тогда — пожалуйста. Буду каждый день выходить на связь, а так — дудки! Дураков нет.
— Откуда они у нас, полставки-то? — грустно говорит Валера. — Мы же не производственники, у нас денег — кот наплакал.
— Ну а на нет и суда нет, — разводит руками пузатый радист.
— А если у нас, не дай бог, несчастный случай? — встреваю я.
— А мне что за дело? Платите, будет вам гарантия от несчастного случая.
Вот такой, значит, нынче разговор. Да, это вам не Кирилл Головенок. Нет, не те, не те сейчас времена!
Альберт с Валерой с утра ходили на прием к командиру эскадрильи, а Шефа с собой не брали: он очень портит все отношения с начальством своим обостренным чувством значительности. Вернулись ребята окрыленные: на завтра нам обещан «МИ-8». В два часа дня все они (Шеф настоял в этот раз, чтобы и его взяли с собой) ушли на диспетчерский час, надеясь, что нас поставят в план на завтра. Но вертолет у нас отобрал райком партии, при этом нас заверили, что послезавтра мы непременно улетим.
Весь день закупали в магазинах продукты, а потом упаковывали их в мешки, баулы, ящики. Коля, ловко орудуя топором, заколачивал консервные банки и мешки с крупой в ящики.
— Молодец, — похвалил я его, — это ты здорово придумал. В поле каждый кусок дерева на вес золота. Будет чем печку топить.
— Ну да, — отвечает Коля, — как же, отдам я эти ящички на дрова! Я каждый как зеницу ока беречь буду.
— Да для чего?
— Как для чего? Образцы упаковывать. Мне с поля большую коллекцию привезти надо. Вот они, — он указал пальцем на вагончик, имея в виду наших геологов, — в поле у меня ящики клянчить будут, а я не дам. Вон сколько их здесь, ящиков-то, валяется, вольно же им все наше снаряжение в них заколотить.
В обед у меня случилось несчастье: я пересолил суп. Шеф устроил грандиозный скандал по этому поводу. Оказывается, кроме радикулита и небольшого порока сердца, у него еще и больные почки, так что пересоленная пища для него — просто яд, и каждый такой вот пересоленный суп — диверсия, ведущая к срыву важнейших полевых работ.
Поздно вечером (напомню, только по часам, солнце все так же сияет на небе) втроем — Валера, Тамара и я — ходили купаться на реку Хатангу. Против ожидания, вода в реке оказалась довольно теплой, градусов около десяти. Мы втроем даже заплыли; ребята, правда, быстро вылезли, а я проплыл метров около четырехсот (все-таки я — бывший морж). Странно, что местные жители не только не купаются, но и смотрят на нас с нескрываемым удивлением и, похоже, подозревают, что у нас не все дома.
