Я смотрела на дом и деревья, и меня не покидала мысль, что я уже видела это когда-то, была здесь, может быть, даже жила, и с этим местом у меня связано что-то хорошее, дорогое. И запомнился мне сад с домом именно в такую погоду, когда краски словно размыты, глуховаты, как на выцветшем гобелене.
На втором этаже дома несколько комнат, но большую его часть занимала голубятня, где вдоль стен, в ящиках, поставленных стеллажами, располагались гнезда, а по углам – жерди-насесты. На полу, посыпанном песком, в корытцах – вода и зерно. Убираться, задавать корм и менять воду каждый день приходил племянник Кузьмича – Лешка, мальчик лет тринадцати, уморительно серьезный, так что даже казался сердитым. У Кузьмича масса хлопот с голубями. Я застала его записывающим в журнал с разграфленными страницами что-то касающееся кладки яиц и высиживания. Тут целая наука.
Душноватый птичий дух, умиротворяющее голубиное гудение: гу, гу, гу. В теплое время Кузьмич обитал на веранде, на ее плоскую крышу вела дверь прямо из голубятни, откуда и выпускали голубей, старые деревья перед ней были специально вырублены. Летали голуби четыре раза в день, причем молодые и взрослые – порознь. Также по очереди выпускал Кузьмич правиков и левиков. Правики поднимаются вверх кругами – (кружают, как он говорит), забирая вправо, левики – влево.
Когда я впервые увидела, как поднятая Кузьмичом стайка кружит и уходит в высоту, как блестками искрится в небе и пропадает из глаз, потом появляется и начинает спускаться, а другая стайка идет кругами в противоположную сторону, чтобы взмыть вверх, у меня захватило дух. И кажется, я начала отдаленно понимать, что же это за голубиная охота.
Кузьмич: охота-охота! Охота же эта не с ружьями, а та, что пуще неволи, то есть любовь к голубям. Кузьмич сказал, что Дмитрий все время был в поездках, дома не сидел, и завести голубей у него не было возможности. Только здесь и завел. И дом на окраине был снят специально, чтобы голубей было удобно держать. А голуби здесь не все почтовые, часть из них – гонные, «для веселия души».
– Куда же голуби денутся, когда Дмитрий Васильевич уедет?
– Уж все пристроены. С большой душой заберут. И Лешке достанется, голубятником будет хорошим.
Тут я подумала: голубей Дмитрий пристроил, а меня? А потому спросила:
– Когда же Дмитрий Васильевич собирается уезжать?
– Теперь и не знаю… – неопределенно ответил Кузьмич, видимо, постеснявшись добавить, что с тех пор не знает, как я появилась.
Так и просидела я на крыше веранды, наблюдая, как Кузьмич работает с голубями, и он показывал мне, какое летание повивное, какое веселое – со вскидкою и сплывкою, а какое кладное или ободистое. Я внимательно слушала, присматривалась и поначалу казалось, что легко это усвою, но скоро совсем запуталась и просто смотрела и слушала с удовольствием, что рассказывает Кузьмич.
– Говорят, раньше голуби были памятливее, старинный голубь не забывал свой дом по два-три года, не то что нынешние, – сказал он со вздохом, чем ужасно меня насмешил. – Смеешься, гол
Удивительно, что с Кузьмичом мы сразу почувствовали взаимную симпатию, нашли общий язык и незаметно перешли на «ты». А обедали в этот день в кухне, втроем: я, Дмитрий и Кузьмич. Катерина ушла домой. Моя взяла!
В этот первый наш с Дмитрием вечер мы бродили по саду, сидели в беседке и говорили, не переставая, говорили обо всем, что приходило в голову, но не о моих тайнах. Дмитрий рассказывал о вилле, где прошло его детство. Его воспитатель, Евгений Феофилович Арепьев, жил не в самой Флоренции, а рядом, в тридцати минутах езды, в маленьком городке Фьезоле, который, как утверждают, еще старше Флоренции. О первом в своей жизни путешествии рассказывал – о поездке в Неаполь и посещении раскопанных развалин Помпеи, города с улицами, домами, форумами, храмами, портиками и театрами, похороненными Везувием вместе с жителями, их имуществом, статуями и драгоценностями. Легкий дым курился над вулканом, а ночью он поблескивал пламенем, и многие боялись извержения, но вместе с тем беспокойный Везувий привлекал в Неаполь толпы путешественников. Дмитрий поднимался к кратеру, видел застывшие волны лавы, слышал глухой шум. Эта поездка состоялась как раз в то время, когда в Россию с триумфом привезли картину Брюллова «Последний день Помпеи».
Рассказывал Дмитрий об Италии, о войне, которая там идет, об итальянцах, о голых и грязных нищих мальчишках, которым и нужно-то всего кусок хлеба и апельсин, чтобы веселиться, купаться в море, драться и кувыркаться, как на этюдах Александра Иванова. Нищета в Италии не скрыта, но не производит такого страшного и удручающего смертельной безысходностью впечатления, как в Петербурге. Там вечное солнце, а вечером светло не только от фонарей, освещены окна кофеен и лавок, уличные торговцы ходят с лампами и факелами. После жаркого дня тянет прохлада улицы, и всяк выходит посидеть на воздухе, посудачить, поужинать, потанцевать.