Нет имени тебе… полностью

Начинаю рассказывать, что пережила, когда осознала, где нахожусь, как подозревала себя безумной и даже умершей. Он спросил, что говорят о времени ученые двадцать первого века и случались ли подобные перемещения во времени.

– Пропавшие люди не возвращались, чтобы рассказать, где побывали. У нас в последние десятилетия бесследно сгинуло огромное количество людей, но о том, что они переместились в другое время, никто не говорит. Считается, что они убиты и где-то закопаны, так что милиция их найти не может. Идиоты утверждают, что многих похищают инопланетяне. Об инопланетянах я тебе еще расскажу. Физики работают над проблемой времени, я даже какие-то популярные передачи смотрела по телевизору, но не внимательно, меня этот вопрос не занимал. Слышала что-то про движение времени по спирали, слышала и то, что никуда время не движется, а стоит на месте и, вроде бы, его вообще нет. Серьезные разговоры о времени – для серьезных людей, для физиков и философов. Когда такие, как я, начинают рассуждать о подобном, у меня скулы сводит от их глупости. Так что ничего не знаю: движется оно или нет, по прямой или по спирали. Я бы хотела остановить любое мгновение и вчерашнего вечера, и позавчерашнего, чтобы не было этого разговора, а мы так и остались бы счастливыми. Невозможно. Я даже на часы теперь смотрю с подозрением: не имитация ли это того, чего нет…

– Когда мы уедем из России, у нас не будет никаких часов, – сказал Митя, а я снова заплакала от облегчения, что он по-прежнему собирается жениться на мне, и вдруг испугалась: у него свои представления о долге и чести, может быть, он решил, что в ответе за меня, потому что приручил?

Надо рассказать ему сказку о маленьком принце.

Он взял трубку и табак и вышел в сад, меня не позвал, и я за ним не пошла. Хочет побыть один. Нужно время, чтобы сжиться с тем, что я рассказала. Все упирается в это самое время. В основном, оно калечит, но иногда – лечит. Я налила еще бокал вина и хлопнула. Ни в одном глазу. Нервное напряжение противостоит даже алкоголю.

Пришел не скоро. Сидит напротив, задумавшись, смотрит на меня. Не нравится мне его взгляд печально-жалостливый. Жалость – совсем не то, что мне хотелось бы вызывать в нем. Поскольку он молчит, начинаю говорить. Когда-то я любила кокетничать, объявляя, будто из истории помню три даты – нашествия Наполеона, Октябрьской революции и Великой Отечественной войны. Впрочем, абсолютно точных дат мне и не требовалось для нынешнего экзамена, а то, что нужно, я знала, оставалось только сосредоточиться. И я стала рассказывать о мировых войнах и революциях, о Ленине и Сталине, о Гитлере и Муссолини, о колхозах, о тысячах тысяч людей, вздрагивающих ночами от шагов на лестнице, о судьбе последней царской семьи, о марксизме-ленинизме, который покрывал плесенью мозги, о Гагарине, о Феллини и Тарковском.

– Если бы я могла вспомнить, что произойдет завтра или хотя бы через месяц, я бы доказала тебе, что знаю будущее. Но я понятия не имею, что именно случилось в шестьдесят втором году. Кроме отмены крепостного права, разумеется, но это уже дело прошлое. Мои пророчества долговременные. А если ты думаешь, что такое можно сочинить, то я гениальный сочинитель, Жюль Верн мне в подметки не годится.

Господи, он не знает, кто такой Жюль Верн!

От вина у меня голова не замутняется, а проясняется, но внезапно я чувствую страшную усталость и сонливость. На сей раз я лежу в рубашке, плотно прильнув к его спине, ягодицам, ногам, кажется, плотнее обтекает только вода. Оказывается, такой контакт – тоже проникновение, глубокое и лечебное. Я все время его хочу, а сейчас особенно, но в настоящий момент желание мое не сексуальное. Я исцеляюсь, я готова пролежать так много часов, всю жизнь. Словно чувствуя это, он не шевелится. Тела наши не напряжены. Я уверена, между людьми, настолько совместимыми, созданными друг для друга, полная взаимность ощущений. Но может быть, это не так? Я боюсь, что в наших отношениях наступил новый этап и вряд ли можно вернуться к ослепительному безумству первых дней. Ужасно, что все завязано на прошлом и будущем.

Время – невидимка, неуловимое, неразличимое, опасное и самое таинственное из всего, что есть в мире. Сейчас проходит быстрее, чем произнесешь это слово. Хочет ли он меня сейчас так же, как я его? Хочет ли он меня вообще?

Проснулись мы одновременно и почти в той же позе, что и заснули. Наверное, было часа четыре утра, потому что в это время начинают подавать голоса птицы. Я не двигалась, но, может, какой-то мускул, какая-то жилочка во мне дрогнула, и он повернулся. Наше дыхание смешалось, тела переплелись, слились наши стоны и мычание.