Снова копалась в стеллаже с книгами. Есть здесь и классика. Альфонс Доде, например. В мягких переплетах Писемский, Салтыков-Щедрин, «Стихотворения в прозе» и «Записки охотника» Тургенева, «Как закалялась сталь» Островского и «Фурманов» Фадеева. Здесь я откопала «Энциклопедию народных методов лечений». Масса прикольных рецептов. От судорог такой: смазывать утром и вечером подошвы ног соком лимона и не надевать носки, пока он не засохнет. И так две недели. Можно, конечно, попробовать, но, похоже, это чепуха. Второй рецепт – вообще бред сивой кобылы. Пробки от винных бутылок нанизать на нитку, и это ожерелье надевать на сведенную судорогой икру! А при судорогах в руках, оказывается, достаточно взять в руки кусок железа или сургуч. Слава богу, судорог в руках у меня пока не наблюдается.
Еще откопала японскую книженцию с названием «Записки у изголовья». Написала ее десять веков назад женщина. Сэй-Сёнагон ее звали. И поскольку старинная японка показалась мне привлекательнее Доде и Фадеева, я стала просматривать книжку и погрязла в ней, не оторваться. Что-то вроде дневника: бытовые записульки, картинки природы, стихи, мысли. Ну, класс! Наверное, понравилось мне все это, потому что так далеко от моей жизни, а мне – чем дальше, тем лучше.
Японка любила писать перечни того, «что радует», «страшит до ужаса», «вселяет уверенность», «чарует слух», «что человек обычно не замечает», «что пленяет утонченной прелестью» и всякое такое. И я вспомнила, как мы с девчонками тоже писали похожее, только попроще: «что люблю», «что не люблю», «десять счастливых мгновений жизни». Примерно через год после того, как я ушла из дома, обнаружила в кармане осенней куртки какую-то потертую бумажку, а это была записка Зазы.
музыку
рисовать
Представила, как Заза, задумавшись, сидит в уголке дивана, скрестив ноги, покусывает указательный палец и записывает, что она любит. А за окном зима, то есть все страшное случится еще не скоро. И, представив все это, я заревела в голос и так с перерывами ревела до вечера, а потом снова пила водку, лила слезы и читала и перечитывала японку, не в силах уловить смысл, потому что думала о своем.
Читаю «Записки у изголовья», рисую в своем альбомчике, никого не трогаю. Выходила в магазин. Кстати, японка была фрейлиной, и жизнь у нее была, с одной стороны, очень бурной – ужасные интриги, а с другой – тихой и духовной. Хотелось бы пожить такой жизнью, побыть ее подружкой. Но это сложно. Во-первых, у нее не было подружек, кругом сплошные каверзы, во-вторых, она была чертовски образованной и очень талантливой, ей трудно было соответствовать.
Интересный у древних японцев был обычай. Они соблюдали «День удаления» от скверны. В этот день они сидели дома, не принимали гостей и даже письма, не позволяли никаких увеселений и не ели мяса. В своем роде что-то вроде поста, очищения духа. У меня тоже сплошные «дни удаления» от скверны, и они были бы идеальными, если бы я ежевечерне не пьянствовала. Дачной соседке Тамаре я сказала, что работаю над дипломом ночью, а сплю днем. Но вечером она иногда заявлялась меня проведать, и приходилось с ней трындеть. Она приносила оладьи с вареньем или жареной рыбки, и, если я успевала спрятаться, оставляла еду на крыльце перед закрытой дверью.
Каждый день слушаю радио «Орфей», рисуя или лежа с закрытыми глазами. Муза любила оперу. Меня водили в филармонию на какие-то музыкально-образовательные вечера для детей. Но мое в высоком смысле музыкальное образование на нуле. У меня хорошая музыкальная память, и, мне кажется, я чувствую музыку. Из радио льется что-то очень русское. Почему русское – не знаю. Эта музыка похожа на русский пейзаж.
Я хочу пойти за станцию, за железнодорожные пути, там луг и лес. В лесу темно, болотисто и много комаров, а на лугу много разных цветов. Хочу сходить на луг за цветами, но боюсь Шею. А может быть, там, на платформе, была не она?
Надо принять таблетку анальгина. Болит под грудью. Тамара сказала, что в этом месте желудок, а я думала, он ниже. Она смеется: ниже кишечник. Дала мне какие-то таблетки, но они не помогают. Может, это и не желудок. Может, это рак? Как я устала. Забыться и уснуть. Иногда мне кажется, что умереть не страшно, а иногда от этой мысли животный ужас. Бывает, я начинаю засыпать и вдруг словно кто меня встряхнет, и я просыпаюсь. Просыпаюсь с мыслью: не спи, там смерть.
А русская музыка, что звучала по радио, – точно была русской. Потом объявили: первая симфония композитора Калинникова. Он знаком мне только по названию теплохода, на котором мы плавали на Валаам. Теплоход так и назывался «Композитор Калинников».
Потом передавали вальс к «Маскараду» Хачатуряна. Шикарная музыка, глубокого, бархатного, вишневого цвета. Я ее много раз слышала.
