В этот дом явилась старуха, поднялась на четвертый этаж, бросилась в пролет и разбилась насмерть. А история ее такова. Жила старуха на окраине с воспитанницей, к которой ходил, а потом и посватался молодой почтовый чиновник. Старуха готовила девушке приданое, но никто не догадывался, что настигла ее поздняя страсть, влюбилась она в жениха своей воспитанницы. На другой день после бракосочетания, гонимая безысходной тоской, ушла старуха из дому, бродила по городу, но реки и каналы были скованы льдом, тогда она нашла другой выход покончить с собой. Потом любители острых ощущений ходили смотреть на погнутый кронштейн газового фонаря, который старуха, падая, повредила, а также на пятно, которое так и не удалось вывести окончательно – кровь всосалась в рыхлый песчаник пола. Говорили, будто старуха появляется по ночам на лестнице и раскрывает объятия запоздалым квартирантам.
Эта история поразила мое воображение. Нет повести печальнее на свете… Вот о чем можно было написать Дмитрию и порассуждать, как странно устроен мир: любовь старика к девушке вызывает душевное сочувствие и представляется чуть ли не трогательной, если же немолодая женщина полюбит юнца, это кажется неприличным и в лучшем случае вызывает брезгливую жалость.
Вернулись мы домой, потому что замерзли. Как говорит доктор Нус о нынешней погоде, демонстрируя свою просвещенность: «Наше северное лето – карикатура южных зим». Финал же нашей поездки был ошеломителен. На лестнице нас встретила Наталья и сообщила: «Анна умерла». Кто такая Анна? Оказалось, жиличка, жена отмороженного типографа, того, что с деревянной ногой. В дальнейшем выяснилось, что у нее был заворот кишок, умирала она в муках.
Спала я отвратительно. Никогда мне не доводилось ночевать с мертвецом в одном доме. И хотя комната отмороженного была не подо мной, все время мерещилось заупокойное пение и стук деревяшки, будто отмороженный ходил вокруг стола, на котором лежала покойница. Но не я одна бодрствовала на нашем этаже. Явилась Зинаида и забралась ко мне в постель. Ее била дрожь, и она тихо поскуливала. Я закутала ее своим одеялом и гладила по голове.
Господи, как же я устала, как хочу домой. Где ты, где ты? Я призывала тебя, но ты даже во сне перестал являться.
Проснувшись утром, я заплакала. Это плохой знак. И тогда я подумала, нет, милые друзья, плакать вы меня не заставите! Кто такие «милые друзья» – понятия не имею. Наверное, так я к судьбе обратилась. Вытерла глаза и, хотя слезы продолжали литься, запела:
Плакала, пела и улыбалась. В комнату заглянула Зинаида, нерешительно вошла, уставилась на меня и вдруг тоже смущенно улыбнулась. Ее старушечье личико разгладилось и стало на минуту юным и красивым.
– Где это – Портленд? – спросила она, наверное, подумала, что я вспомнила, где мой дом.
Ладно, пусть все идет своим чередом. Прочь, мерехлюндия!
Мне казалось, если захочу, то смогу любого человека склонить в свою пользу. На Серафиму мои чары не распространились, а дружба с Зинаидой по-прежнему выводила ее из себя. Она неслучайно предполагала, что у нас есть секрет, и пыталась ножницами вскрыть запертый ящик Зинаидиного бюро, где хранилась шкатулка с письмами Дмитрия. Ее застукала Наталья, а Зинаида после этого завернула письма в платок и каждый день перепрятывала: то в комод под белье положит, то в сундук, то в Натальин чулан. Надо сказать, что она беспрестанно их перечитывала, а когда думала, будто я не вижу, прижимала зачитанные клочки папиросной бумаги к своей горбатой куриной грудке, где трепыхалось ее горемычное сердечко. Вот бедняга! Но я тоже с нетерпением ждала писем Дмитрия. В нашей пустой жизни они явились большим развлечением. Только о чем ему писать, я уже не знала, все, что могла придумать, уже придумала.
