Эмигранты на собрании держались хорошо, дружелюбно и как-то встречно расположенно, гораздо дружней и расположенней было, чем на российском съезде писателей, где и писателей-то было раз-два и обчёлся, а остальное – шпана, возомнившая себя интеллигенцией, склонной ко глубокомыслию и идейной борьбе. Вот только с кем – не сказывает, и какие идеи – не поймёшь, ибо орёт, бедолага, рубахи рвёт и криво завязанный пуп царапает аль червивой бородёнкой трясёт, как некий Личутин из поморов, обалдевший оттого, что в «писатели вышел».
Вообще жить стало ещё сложней. Быт сделался ещё более убогим и растрёпанным. Вот пока писал письмо, реформу какую-то страшную обрушили на народ, как всегда, напали на людей из-за угла. О Боже! Как же все устали от ожидания самого худшего, самого страшного!
Ну ладно, Лёня, немножко о жизни моей и близких моих.
Осенью же, на исходе её, я ещё съездил в Китай, хорошо съездил. Подзарядился за полмесяца у китайцев, которые от восхода до захода солнца работают, трудовым энтузиазмом охваченные. Увидел прекрасную и древнюю страну, уже преодолевшую в основном кризис и последствия культурной революции, захотелось сесть за стол. Но надо было ехать на съезд в Москву, писательский и депутатский, где и отупел, и угас, и едва живой вернулся домой. А пока ездил, заболели жена Мария Семёновна и ребятишки, перестал работать телефон – у нас это частенько бывает. И сам маленько полежал.
Теперь вот собираю в кучу бумаги, мысли, себя, дорабатываю «затеси», в том числе и те, что написал в Голландии и Китае, да и готовлюсь поработать над романом, расчистив путь к нему среди бумаг, суеты и мелких дел. Вышел первый том моего собрания сочинений, и началась подписка на него. Думаю, что в посольстве вам будет возможно подписаться на него.
Очень часто вслух, но чаще про себя, вспоминаю дивные, тихие осенние дни в Голландии, ваш хлебосольный добрый дом, комнату наверху, откуда я вышел и увидел вашу милую дочку, и дворик, где делал физзарядку. Голландия вспоминается как рай земной – из нашей забедованной и замордованной земли даже и не верится, что так может быть и так возможно жить.
Спасибо, Лёня, спасибо. Я понимаю, что во многом мои воспоминания и поездка так светлы и добры от доброты твоей и дома твоего. Чем я смогу вас отблагодарить – не знаю, но есть Бог – и он за добро умеет воздавать добром, и не обойдёт ваш дом его добрый и всемилостивейший взгляд, и он вам везде и всюду помогать будет.
У нас сейчас глухая зима, морозы, ветры дикие – и будем ждать, да уже ждём с нетерпением весны, тепла и всего хорошего, да что-то хорошее нас всё дальше и дальше обходит, видно, и в самом деле прогневили мы Всемилостивейшего.
Пришёл мне журнал – четыре экземпляра с беседой, журнал похож на наш провинциальный «Блокнот агитатора», боюсь, что и беседа такая же, и, может, хорошо, что я по-голландскому читать не умею.
Крепко, по-братски, обнимаю. Храни вас Бог! Ваш Виктор Петрович
Дорогой Игорь Петрович!
Вот, наконец-то, я смог из вороха бумаг штучки эти выбрать, хотя и немножко объединив их тематически и две «затески» на подвёрстку, если чего на полосу не ляжет и не войдёт.
Из зимней, ветрами жутко воющей Сибири с удовольствием вспоминаю осеннюю Италию и как мы ходили «к Гоголю» – это уж на всю жизнь. Уже хочется весны и тепла. Как разгребу бумаги и разошлю «затеси» по журналам, примусь за роман, а то уж бумага желтеть начала. Хоть бы первую книгу до весны закончить!
Обнимаю, Виктор Петрович
Уважаемый Иван Васильевич!
Не удивляйтесь моему письму – жизнь нынче не такими неожиданностями богата. Я хотел найти Вас на съезде, но не получилось. А искал я Вас вот почему: в деревне Червово Кытмановского района Алтайского края живёт мой однополчанин и фронтовой друг Пётр Герасимович Николаенко. Мы с ним прошли стрелковый полк, автополк и воевали в 92-й артбригаде на самой страшной и неблагодарной должности – связистами. Я по ранению выбыл из нашей части осенью 1944 года, а Пётр дотянул провод до Берлина, Праги и остановился аж в австрийском городке Кремсе. По возвращении в родную деревню работал бригадиром в колхозе, председателем колхоза, ушёл на пенсию с должности зама председателя. Человек он шумный и часто грубоватый, в душе же добряк и надёжный товарищ. Здоровый физически, громадный телом, он много помогал мне на войне силой своей, в особенности, когда я однажды явился в часть из санбата недолеченный, ослабелый.
Конечно, будучи начальником, попивал он крепко, да и посейчас это увлечение не оставил, но вместе с многотерпеливой женой, дождавшейся его с фронта верной девчонкой, пятерых детей вырастили, добра много людям сделали, детей определили.
Но здоровье сдало и у этого богатыря – обезножел, сердце сдало, и ещё беда – сгорела у него машина, так необходимая ныне в житье-бытье.
