Меня настигло чувство облегчения. Наконец-то у меня не осталось сомнений, я знал, где очутился. Ситуация все еще была непростой, потому что я находился на очень наклонной и нестабильной поверхности, на хрупких камнях, и до гребня предстоял еще долгий путь. Когда мы поднимаемся в горы, мы отдаем свои тела на их попечение, пока не окажемся опять внизу и вновь не заявим права на свою собственность. Я вскарабкался на несколько метров, чтобы перейти каменные выступы и оказаться на более благоприятном рельефе, а потом начал двигаться вправо. До северного гребня меня вели каменные пласты, отроги, снежные каналы и засыпанные камнями участки.
Но теперь решения о своих шагах принимал я сам. Всю ночь казалось, что внутри меня кто-то другой, захвативший власть и принимающий важные решения, игнорируя меня, будто я никто. И по какой-то неизвестной причине этот человек вдруг решил, что хочет оказаться на северном склоне. Ну что поделаешь.
Вместе с дневным светом пришел и комфорт знакомого северного гребня, покрытого почти метром свежего снега. Наслаждаясь ощущением того, что посреди лета я снова здесь, наверху, один среди снега, я расслабился и стал сидя скользить вниз, пока не услышал шум голосов, доносящихся из лагеря. Когда я спустился по последним участкам снега, то увидел, что к началу ледника кто-то приближается. Это был Себ. Он дал мне попить воды — и первый же глоток вернул меня к жизни.
Вернувшись в лагерь, мы перекусили, хотя мой желудок был будто завязан узлом, и, практически не теряя времени, попрощались с Адрианом, Кори и Моникой, поблагодарив их за то, что разрешили спать в их палатке. Мы пробежали трусцой последние двадцать километров по морене до Ронгбука, оказавшись там как раз вовремя, чтобы собрать чемоданы. На следующий день нас ждала машина, чтобы отвезти в Лхасу, где мы садились на самолет и возвращались домой.
Двери парома закрылись, и он двинулся, оставляя борозды на воде. Я купил в кафетерии горячую вафлю и вышел на носовую палубу. Свежий и влажный воздух резко отличался от сухого, которым я дышал в Гималаях. Я провел пальцем по обожженным солнцем губам. Посмотрел на свои руки, практически черные, морщинистые от сухости. Но, подняв глаза, я забыл о самых высоких горах мира. Ветерок и морской воздух вернули меня в норвежские фьорды.
Хотя судно приближалось к берегу быстро, тридцать минут в пути казались бесконечными. Мы еще не причалили, а я уже закинул за спину рюкзак; когда двери начали открываться, я увидел Эмели, которая ждала меня в заведенной машине. Мы молча поцеловали друг друга и тронулись. Мы сказали друг другу все, что нужно, не произнеся ни слова.
Когда я оставил дома рюкзак и снял одежду, пропитавшуюся п
— В эту субботу забег в Гейрангере, я хочу поехать. Ты как? — Эмели.
— Да, хорошая идея, чтобы вернуться к соревновательному темпу, — я.
Мы бегали пару часов, в тумане, среди влажной травы и снега, который все еще лежал на вершинах. Вернувшись домой, я решил разобрать багаж. Открыв рюкзак, я начал вытаскивать из него вещи, разделяя их на две кучи: грязная одежда и снаряжение, которое нужно положить на место. Потом я засунул грязную одежду в стиральную машину, не разобрав рюкзак полностью, — там остались еще какие-то вещи. Мне нравится оставлять небольшой собранный резерв, чтобы всегда быть в состоянии готовности к новым экспедициям.
В дверь стучалось лето, снег на вершинах стремительно исчезал, напоминали о себе первые цветы. Через несколько недель пейзаж сильно изменится, и никто не вспомнит, как эти цветочные поля с яркой, разнообразной палитрой были покрыты слоем белизны, сдерживающей их жизнь.
Воспоминания об Эвересте в моей голове тоже быстро таяли, как снег, который исчезает с поверхности и, переходя в свое новое состояние, пропитывает землю, помогая опять зародить в ней жизнь. Пережитое забывается, но обогащается и расцветает опыт, а в сознание опять проникают эмоции, возбуждение. Я уже начал планировать забег на следующие выходные, думать о новых экспедициях, об идеях, которые можно реализовать, если сильно постараться…
