Двести коротких рассказов – реальных и вымышленных, простых и сложных, добрых и жестоких, романтичных и циничных. Отточенный стиль и крутые сюжетные повороты увлекают, неожиданные развязки заставляют задуматься. Многие рассказы – это целые романы или киносценарии, спрессованные до двух страничек динамичного текста.
Жили-были мужчина и женщина. Мужчина был сильный и благородный, а женщина – красивая и добрая. Они были созданы друг для друга. Но у них не было общего дома, не было общих детей и общих интересов тоже. Даже общего языка у них не было. И общей страны не было, родного общего пейзажа, на который так приятно полюбоваться на закате жизни, идя рука об руку по полю, по берегу или по краю обрыва.
Потому что он был парагвайцем, а она – китаянкой.
Зато они жили долго и умерли в один день.
У нас на факультете училась рослая и щелоглазая палеоазиатка по имени Лида.
– Знаешь, как меня зовут на самом деле? – спросила она меня, когда мы оказались вечером на крыльце факультета после какой-то там конференции. Странным образом оказались вдвоем. Я закуривал, и она тоже.
– Как? – спросил я.
Она сказала что-то вроде «Лыгыдынлидына».
– Да… – сказал я. – А… а как это переводится?
–
– Поедем ко мне, – сказал я, вынырнув из поцелуя, как из полыньи.
– Лучше ко мне, – сказала она. – Общага рядом, соседка уехала, я одна в комнате. Пошли.
Она схватила меня за руку и потянула за собой.
Потом мы лежали на звенючей железной кровати, вжавшись друг в друга, потому что кровать была узкая. Лежали и молча следили, как фары проезжавших машин чертили полукруги по потолку, то слегка освещая комнату, то снова погружая ее в слабую темноту.
Потом мы закурили. Потом докурили, умяв окурки в блюдце, стоявшем на прикроватной тумбочке.
– Я зажгу свет, ладно? – сказала Лида. – Зажмурься.
Я не стал жмуриться, она прошла к двери, включила лампу. Совсем голая. Потом села лицом ко мне, опершись спиной об изножье кровати.
– Дай мне из тумбочки такой мешочек там, – сказала она.
Свесившись с кровати, я вытащил из тумбочки вроде как кисет, кинул ей.
Она достала оттуда плоскую костяную коробку, а из нее – костяную палочку с острым концом. И еще круглую маленькую штучку вроде пудреницы. Я смотрел за ней во все глаза. Она спокойно раскинула бедра, и я увидел, что ее левое бедро изнутри покрыто маленькими коричневыми рубцами.
– Ты что, Лида? – спросил я.
– Не обращай внимания. – И она этой костяной иголкой сильно надрезала себе кожу на бедре. Полилась кровь, она от боли зашипела и сморщилась.
– Ты что? – чуть не крикнул я.
Она левой рукой подтерла кровь, раскрыла эту как будто пудреницу, правой рукой взяла щепотку темного порошка и стала втирать в ранку. Кровь угомонилась. Она сложила все в коробочку, сунула ее в кисет и кинула его мне:
– Положи на место, ладно?
– Ладно. – Я положил мешочек на место, прихлопнул дверку тумбочки и вдруг, что-то поняв, расхохотался:
– Лида, ты как снайпер, да? Засечка на прикладе, да? Шпок – готов! – и засечка?
– Вроде того, – сказала она, шмыгая носом от непрошедшей боли. – У нас такое правило. Чем больше мужчин было у женщины, тем легче ей дома замуж выйти. И вообще чтоб видно было, что она хорошая женщина.
– Да… – сказал я. – Дела…
– Правило такое, – сказала она. – Я тебя не очень напугала? Ты извини, если напугала.
– Нет, что ты! – Я ласково прикоснулся к ее голой ноге. – Лида, скажи, пожалуйста, а ты меня привела, чтобы насечку сделать, или я тебе понравился?
– А я тебе понравилась?
– Да, – честно сказал я. – Я просто офигел, когда с тобой целовался.
– То-то же, – сказала она, засмеялась, перегнулась через меня, взяла сигарету и закурила.
– Постой, – сказал я. – Я ведь первый спросил, между прочим.
– Неважно, – сказала она. – Все равно мы не поженимся. Какая разница?
– Лида, – сказал я, переведя дух. – Ладно, твои дела. Но скажи, зачем ты так мучаешься? Во-первых, больно. Во-вторых, на факультете что про тебя говорят, сама знаешь, наверное?
– Знаю, – сказала она. – Ну и что?
– Лида, – сказал я. – Возьми насеки себе еще полсотни насечек, перетерпи разом, и все, и забудь, и живи нормально, а дома потом все предъявишь в лучшем виде. А то еще нарывать будет, ну его, Лида… – И я потянулся к ней, чтобы обнять.
Но она отпихнула меня, чуть не обжегши сигаретой. И посмотрела мне в глаза. Я никогда не видел такого потустороннего презрения во взоре, обращенном на меня.
– А знаешь ли ты… – медленно проговорила она, затягиваясь и пуская дым через ноздри. – А знаешь ли ты, русское московское это самое… а знаешь ли ты, что в нашем языке нет слова «ложь»?
– Лида… – начал было я, но замолк.
Она докурила, загасила сигарету. Прикоснулась мизинцем к свежей ранке на бедре.
– Кстати, – сказала она, – тебе домой не пора?
– Пора, – я вскочил с кровати, начал одеваться. – Давно пора, давно пора.
– Пока, – сказала она, не оборачиваясь, когда я оделся и встал у нее за спиной.
