Меня назвали Владиславом, сыновей-близнецов Михаила и Анны Ахметовых — Александром и Николаем, сына Юрия и Елены Брянцевых — Артемом, сына Дмитрия и Юли Ивановых — Олегом. А на следующий год моя мама и рыженькая Брянцева родили по девочке. Мою сестру назвали Катей, а сестру Артема, чьи волосы как и волосы брата были рыжего цвета, — Мариной.
Когда мне и моим друзьям исполнилось шесть лет, из Рязанского училища уволился наш сэнсэй, с которым «мушкетеры» переписывались почти каждый месяц. Петрович купил неподалеку от нашего военного городка двухэтажный дом на двадцати сотках и купил кобылку и жеребца трехлеток. Для охраны дома спец на пенсии приобрел пару алабаев. Щенки были от огромных волкодавов и обещали вырасти такими же огромными и страшными телохранителями.
Вот с тех самых пор Петрович стал учить и нас, в том числе и двух пятилетних девчонок всему, чему он учил своих взрослых учеников, радуясь тому, что в его руки попал настолько молодой неиспорченный ни чем человеческий материал.
Наши прозвища в школе появились классе в пятом. Меня звали по фамилии Бесом, Артема естественно Рыжим, Сашку и Кольку братьями Татаринами, Олега — Ботаном из-за его абсолютной памяти. Олежке достаточно было один раз прочитать учебник и все, он запоминал параграф как Отче наш. Потому учился он с первого класса только на пятерки, не заморачиваясь с зубрежкой. Впрочем после десяти лет мы все разрабатывали свою память по методике Петровича, который уверял нас, что к восемнадцатилетию наши развитые память и наблюдательность позволят нам поступить даже в академию ГРУ.
В школе подружились с парой мальчишек, детьми офицеров из той же части. Максим Рваный и Антон Поздняков влились в нашу компанию, проводя больше времени с нами, чем с родными, порой оставаясь даже ночевать у Петровича.
У Макса мать работала завскладом в нашей части, а у Антона был только отец, его мать бросила их почти сразу после родов, уйдя к переведенному в Москву подполковнику ради московской квартиры.
Мы тренировались все свободное время от школы, изучая помимо рукопашки прикладные стили цигун и тайцзи-цюань, укрепляющие наши тела и открывающие невероятные возможности (Сам сэнсэй мог не то что ходить, но и стоять на углях, его тело было укреплено «железной рубахой», позволяющей выдерживать мощные удары хоть руками-ногами, хоть разными колюще-режущими предметами. Как он нам признавался, он еще не достиг той степени, когда не нужно следить за потоками энергии в своем теле и не быть восприимчивым к неожиданным ударам мечом. Но стрелы Петрович ловил мастерски, обещая научить этому и нас.
Изготовив для нас детские луки, Петрович учил нас стрелять из них и из пращей. Все это было интересно до жути и мы сами бежали на тренировки, после которых нас ждало обучение скачкам на лошадях. Верховой езде мы обучались поначалу без седла. Удержаться на спине коня было нелегко, а когда мы без седел могли показать джигитовку как горцы или казаки, мы учились стрелять на скаку. С каждым разом наше обучение усложнялось. Вскоре Петрович вручил нам длинные арканы и мы на скаку учились ловить другого коня или всадника, начиная бросать петлю аркана на столбики.
Наши матери и отцы после службы так же собирались у Петровича, который с удовольствием передавал и им все свои знания. Петрович все-таки исполнил свою мечту, поставив с нашей помощью печь для выплавки булата и обычной стали. В кузне, рассчитанной на трех кузнецов, сначала отковали мечи, кинжалы, боевые топоры и наконечники для стрел, затем стали ковать ламеллярные доспехи с Шахматным способом сборки булатных чешуек (при сборке чешуйчатого доспеха верхняя чешуйка перекрывает две нижние), беря все лучшее от сарматских, монгольских, якутских и русских кольчато-пластинчатых доспехов. На женщин легло изготовление из войлока поддоспешников и шапочек под шлем; русская ерихонка имела сфероконическую форму тульи, которая часто была рифлёной, в виде рёбер жёсткости, который ковали с козырьком и наносником.
Когда же начались военные действия у соседей, наши матери практически перестали улыбаться, стараясь не думать о возможности возвращения мужа в цинковом гробу или с оторванными конечностями. Впервые я увидел как моя мама молится. В углу ее спальни появилась икона Божьей Матери и каждый вечер мама молила Христа вернуть ее мужа живым и здоровым. До отправки части бригады она была атеисткой. Вскоре пришло время отправиться и нашим матерям вместе с двумя третями бригады к месту ее дислокации на чужой земле. Антон страдал больше всех, кроме отца у него не было никого, к кому он мог потом пойти жить.
Жили мы теперь в доме у Петровича, который не давал нам осмыслить возможную потерю родителей, загружая нас все больше и больше. Мы теперь мечтали скорее дождаться темноты, что бы свалиться без сил в свои постели.
