Тогда Ваня оставил занавес и спустился вниз.
Епимахов встретил его широко открытым ртом и вопросительными глазами.
— Вы что это распелись, как какой-нибудь соловей курский? — грянул Ваня.
Небольшое подвижное лицо Епимахова собралось в льстивые складки, и в глазах услужливая веселость.
— Удовольствие вам имел намерение доставить, Иван Алексеич, — удовольствие! — заговорил он. — Песня эта старинная, правда, да ведь она военная, гусарская, а вы давно ли с фронта. Вот я и подумал: дай-ка спою, а Иван Алексеич послушает и мне спасибо скажет!
— Спасибо-о?.. Как же!.. Держите карман! — рокотнул Ваня, но это не смутило Епимахова.
— Не нравится вам эта, я могу другую, посовременнее: юнкерскую!
И, как ни в чем не бывало, начал с большим подъемом:
Ваня насупился и отчеканил громко и раздельно, чтобы перекричать певца:
— Пре-кра-ти-те обезьянство!
Епимахов как бы растерялся, но тут же подвижное лицо его приняло недавнее льстивое выражение, и он как бы пролепетал просительно:
— А в преферансик, а? Сыграем втроем, — вот жена с базара придет, а?
— Нет! Это черт знает что такое! — совершенно возмутился Ваня. — Вы пьяны, что ли?
— С удовольствием, с большим удовольствием выпил бы что-нибудь, — что вам будет угодно мне поднести, — с большой благодарностью!.. Хотя бы денатурата даже, а? Есть?.. Я его через хлеб пропущу, и ничего! И он будет почти что безвреден… А? Угостите?
— Я вижу, что вы уж и без меня угостились! — буркнул Ваня, но Епимахов взял его за руку и заговорил умоляюще:
— Для спиртовки, а? Вам, как домовладельцу, поверят в казенной винной лавке, — поверят, ей-богу, поверят! А мне — нет! Сколько ни заявлял я насчет спиртовки, ни-ка-ко-го внимания! И даже, скажу вам, как хозяину этого дома, — есть нечего! В буквальном, в самом буквальном, а не то чтобы фигурально как-нибудь!.. Вот пошли на базар жена с сыном, — понесли по два стула каждый, то есть, жена и сын! — И вот думай, как хочешь, если продать их удастся, — что-нибудь купят на обед, а если нет? А если нет, я вас спрашиваю? Стульев же люди не кушают!
— Каких стульев? — изумился Ваня и оглянулся, а Епимахов тут же помог ему догадаться:
— Ваших, конечно, а то каких же еще!
— Во-ру-ете мои стулья? — загремел Ваня.
— Да, воруем, а как же иначе? С голоду прикажете умирать?
И Епимахов даже выпрямился, и осерьезилось его складчатое лицо.
— У меня здесь в нижнем этаже была дюжина стульев! — вспомнил Ваня.
— Совершенно верно, — подтвердил Епимахов. — Была дюжина — двенадцать…
— И было семь коек!
— Совершенно верно, семь… Было семь! — подчеркнуто повторил Епимахов. — Осталось же три, — только три, так как больше нам троим зачем же, посудите сами? — Что же касается стульев, то… мы с женой решили оставить только три тоже, по числу членов нашей семьи…
— Это… Это, знаете ли, черт знает что! — закричал Ваня, но Епимахов только развел на это руками и только спустя несколько секунд добавил:
— Определяйте наши поступки, как вам будет угодно, — вы хозяин!
— Полиция! Полиция, а не я! Полиция определит, как это называется! — совершенно вне себя выкрикнул Ваня, но Епимахов был с виду спокоен, когда отозвался на этот крик:
— Полиция что же тоже может сделать с надворным советником? Ничего особенного, смею вас уверить… Составит, разумеется, протокол, и затрудняюсь даже представить, что же еще скажет тут эта самая полиция. Я ведь не к соседям хожу воровать, а в своей квартире лишние для меня вещи сбываю, и все… Какой же тут особенный состав преступления?
Ваня не успел еще прийти в себя от этих вполне рассудительных слов, как жилец добавил радостно:
— Ну вот, идут оба: и жена, и сын!
Ваня стоял спиною к окнам, выходившим на улицу, и не мог этого заметить, но тут же услышал визгливый голос жены Епимахова:
— Покажи отцу, дурак болваныч, а не ставь тут!
Ваня понял, что должен был дурак показать отцу, только тогда, когда в комнату ворвалась, широко отворив дверь, женщина с венским стулом в руках, причем ясно стало и то, почему она негодовала: у стула висели отломанные обе передние ножки.
Увидя Ваню, которого не ожидала, конечно, встретить, она быстро спрятала стул за спину, но Епимахов махнул ей рукой и прикивнул, и эти жесты мужа она поняла без слов.
— Кто сломал? — спросил Епимахов.
— Дурак наш, — кто же еще? — отвечала она, глядя не на него, а на Ваню, так как поняла уже, что хозяину дома все известно.
— Каким же образом? — спросил Епимахов.
— Таким, очень простым: в собаку бросил стулом, — в ту, какая на него и не тявкнула даже, — бойко объяснила она.
— А три стула вы, значит, продали? — спросил Ваня.
— Этого, конечно, как колотого, никто не взял, а три взяли и даже просили еще принесть.
