– Что будет? – переспросил Леонтий Афанасьевич. – Он будет жить… Учитывая те раны, что он себе нанёс, это уже немало. Каждая из них была смертельна. Ведь ритуал был рассчитан на обмен: жизнь жертвы за жизнь проклятого. Петр убил себя и должен был умереть. Ритуал был завершён, жертва принесена, и потомок Орьла должен был выжить. То, что в конце концов он принёс в жертву себя, несколько сместило фокус проклятия, какие-то линии замкнулись, какие-то, напротив, разорвались… Всё застыло в хрупком равновесии на грани. Признаться, я немного вмешался, капельку подправил кое-что, стабилизировал, так что – жить он будет и, надеюсь, обойдёмся без последующих ритуалов. А вот социальные контакты, физические и эмоциональные нагрузки я бы настоятельно рекомендовал ему ограничить… И даже не думать о наследниках, во всяком случае пока. Но в одиночной камере Трезинской крепости об этом беспокоиться и не стоит.
– Трезинка, – ахнула сидящая рядом Кречетова. – Но он ведь невиновен! Он не хотел убивать! Никого не хотел! Даже котов! У него выбора не было! Он не хотел становиться чудовищем! Он с самого начала о самоубийстве думал…
Михаил удивлённо покосился на соседку по софе, та осеклась и зажала ладонью рот.
Князь раздражённо дёрнул бровью.
– Ну, во-первых, хотел или нет, но Пётр Ростиславович убил двух людей, – сухо произнёс он. – А во-вторых, Трезинская крепость не абы что, там и особ королевских кровей держали. Да и у меня там кабинетик имеется… Авось сработаемся. Не заскучает.
Ромадановский вздохнул, выпрямился в кресле и, хлопнув себя по коленям, заявил:
– Засиделся я у вас! Заотдыхался! Пора, как говорится, и честь знать! Отбываю завтра. Ещё засветло в путь тронемся. Так что давай, Михаил Николаевич, мы с тобой пари наше, магически закреплённое, завершим. Победитель определён. Свидетели – присутствуют. Когда мы ещё такой компанией соберёмся? Али ты с меткой расставаться не торопишься?
Михаил встрепенулся, сделал шаг навстречу князю и протянул ему ладонь, на которой красовалась метка выигрыша. Ромадановский легко тронул символ рукой, и он исчез с мелодичным звоном и едва заметным сиянием.
– Ну а вы, Анна Ивановна, что тушуетесь? – обратился князь к Кречетовой. – У вас ведь тоже все в сборе – и оппоненты по спору, и свидетели…
Он хохотнул и бросил взгляд на стоящий в углу стул.
Кречетова залилась краской и протянула руку, на которой красовалось доказательство её победы. Михаил недоумённо обвёл взглядом присутствующих. Свидетели спора здесь? Кто? Андрей? Славка? Рассеянно тронул руку Анны, прослушал очередной перелив невидимого колокольчика и пронаблюдал сияние вокруг исчезающей метки на узкой девичьей ладони.
– Что, Михаил Николаевич? Озадачены? – продолжал усмехаться Ромадановский, затем перевёл взгляд в угол гостиной и, играя бровями, поинтересовался: – Ну что, Михаил Арсеньевич, желаете на время выйти из тени? Пообщаться с потомком? Могу посодействовать…
Князь прислушался к чему-то, что заставило румянец Кречетовой стать прямо-таки свекольного оттенка, а самого Ромадановского захохотать, запрокинув голову. Отсмеявшись, Леонтий Афанасьевич чуть прихрамывая пересёк гостиную, достал из бархатного мешочка на поясе пару мелков и прямо на паркете нацарапал ряд символов. Выпрямился, оглядел письмена и кивнул. Тот же час воздух в углу будто загустел, подёрнулся рябью, и сквозь него, как сквозь мутное стекло, проступил силуэт сидящего на стуле старика.
Михаил с любопытством разглядывал роскошный бархатный халат, чуть потёртый на локтях, тонкие, но изрядно мятые кружева жабо, массивные золотые пряжки на стоптанных туфлях и очень знакомое лицо. Спустя мгновение ошарашенной тишины Михаил осознал, что лицо это напоминает ему не кого-то конкретного, а целую вереницу предков, запечатлённых на портретах в фамильной галерее. Да что там предков! Этот нос и этот изгиб бровей он регулярно наблюдал в зеркале.
– Михаил Арсеньевич Милованов, – представил старика князь. – Прошу любить и жаловать.
– Предок этого… вьюноши, – пояснил окружающим старик, встал и, обращаясь к потомку, добавил: – Ну, здравствуй, охламон!
Михаил дёрнулся.
– Ладно, ладно, не серчай на старика, – примирительно проскрипел Михаил Арсеньевич. – Я тут ненадолго, больше, верно, и не свидимся. Ну, может, она, – старик кивнул в сторону Кречетовой, – весточку передаст. Так что давай без обид… внучек.
Михаил секунду разглядывал новоявленного деда, затем кивнул.
– Пари – ваша инициатива? – спросил он, осознав причину странного поведения Анны по отношению к креслу в первую встречу.
– А то ж! – горделиво вскинулся дед. – И удача моя, и пари моё! – Михаил Арсеньевич повернулся к Кречетовой. – Ну иди, не тушуйся. Давай сюда ладошку свою…
Кречетова подошла к начерченной на полу линии и осторожно, стараясь не смахнуть юбкой меловой след, протянула руку призраку. Тот показал правнуку ладонь с сияющей на ней победной меткой и приложил её к ладони видящей. В комнате в очередной раз брякнуло и сверкнуло.
– И условия? – продолжал расспросы Михаил.