Видя перед глазами обезображенное старостью и неумеренными возлияниями лицо деда, Михаил шарахался от вина как чёрт от ладана. Когда дед умер и молодой человек, окончив обучение, вернулся в родной дом, он стал буквально задыхаться в атмосфере равнодушия и старых, покрытых пылью обид. Михаил сам не заметил, как всё чаще и чаще в попытках развеять удушающую скуку отчего дома начал прикладываться к бутылке.
Однажды, разлепив веки, он обнаружил, что лежит на полу комнаты, в одежде, которая, судя по её состоянию и исходящему от неё запаху, пребывала на нём явно не первый день. Он пришёл в ужас. Приведя себя в относительно приличный вид, наспех покидал кое-какие вещи в дорожную сумку и, сухо простившись с отцом, отбыл в столицу. Они с отцом ещё пару раз пересекались в свете, куда Николай Игнатьевич изредка выбирался, да обменялись за десяток лет десятком писем.
Михаил потёр лоб, голова по-прежнему разламывалась от боли. Робкий стук в дверь показался невыносимым грохотом.
— Кого черти несут? — почти простонал Михаил.
— Михаил Николаевич, к вам гостья, — раздался из-за двери дрожащий голос Степана. — Барышня Кречетова. Осмелился проводить в малую гостиную, там, почитай, как час уже ожидает.
Новость произвела впечатление. Даже глаза распахнулись от удивления, благодаря чему их размер практически приблизился к нормальному. Барышня Кречетова у него дома? Одна? И не спешит откланяться, несмотря на не слишком любезный приём и сгущающиеся за окном сумерки.
Михаил нахмурился, перед его мысленным взором возникла пухленькая хохотушка. Если образ бледной чахоточной красавицы и докатился до провинции, то, к счастью, ещё не успел отвоевать себе ведущих позиций. Поэтому Ольга Кречетова, отличающаяся от большинства своих сверстниц румянцем, округлыми формами и неплохим чувством юмора, собирала возле своей персоны ничуть не меньшую, а может, и более многочисленную толпу поклонников, чем томные немощные барышни. Впервые увидев её на одном из званых вечеров, Михаил даже решил приударить за ней в надежде, что лёгкий флирт с хорошенькой девушкой поможет скрасить размеренное и, что уж греха таить, скучное течение жизни в глубинке. Но, заметив, что Андрей проявляет к девушке искренний интерес, решил не перебегать дорогу единственному человеку, с которым у него сложились приятельские отношения после возвращения на родину. И вот теперь та, по чьей вине он выслушал от приятеля столько вздохов, откорректировал столько восторженных сонетов, а однажды чуть было не ознакомился с первой главой поэмы, ожидает его в малой гостиной. В течение часа.
— Какого дьявола? — взорвался Михаил. Чуть притихший невидимый молоток с энтузиазмом возобновил удары по темени, поэтому дальнейшие слова молодой человек произносил уже гораздо спокойнее. — Почему мне сообщили о гостье только сейчас?
— Никак не можно было, ба-а-арин! — раздающиеся из-за двери звуки всё больше напоминали блеяние козла. — Вы же сами строжайше запретили вас беспокоить, до поры, покуда вы с постели не встанете… Мсье Нуи днём пытался ваш запрет нарушить, так вы его тростью вдоль спины оттянули и словами всяческими непотребными называть изволили.
Михаил поморщился, он и в самом деле припоминал, что около полудня был какой-то шум. Но что касается причин этого шума, а также того, кто был к этому шуму причастен, то эти сведения капризная память от него утаивала. По крайней мере пока.
— Идиоты! — в сердцах сплюнул он. И попытался решить, что будет приличнее: показаться перед гостьей прямо сейчас, обрадовав ту видом мятого халата и не менее мятого лица, или прежде попробовать привести себя в порядок. Рассудив, что дополнительные четверть часа в данной ситуации погоды не сделают, крикнул:
— Воды! Живо!
Аннушка огляделась. Гостиная, где она оказалась, была небольшой, но очень милой. Море свечей, тяжёлые портьеры из тёмного бархата, мягкими складками ниспадающие на пол, фарфоровые статуэтки на каминной полке, столик с резными ножками, раскрытая книга на нём, не новое, но, по всему видно, очень удобное и уютное кресло. Девушке сразу же захотелось забраться в кресло с ногами и уткнуть нос в страницы призывно распахнутого тома. Чтобы побороть искушение, она сосредоточила взгляд на коллекции фарфора.
— Любопытнейшие вещицы, не правда ли? — внезапно произнёс каркающий голос.
Анна оглянулась – в кресле вальяжно расположился жилистый старик. Он был облачён в длинный просторный домашний халат, подпоясанный витым шнуром, белую рубаху с пышным кружевным жабо, кюлоты и чулки, плотно обтягивающие его длинные ноги, на которых красовались туфли со стоптанными задниками и огромными, по всей видимости, золотыми пряжками. Всё по моде двухвековой давности.
