Со Страстной недели, с самых первых дней Казюк стал приходить ко мне и дразнить мое охотницкое сердце.
Казюк, сокращенное -- Казимир, составлял между прочим одну из достопримечательностей нашего училища.
Он был у нас сторожем и заведовал лабораторией и физическим кабинетом.
Многолетнее служение при одном деле, присутствие из года в год при одних и тех же опытах и в кабинете, и в лаборатории, беседы с учениками, постоянное обращение с приборами, ретортами, колбами, закупка материалов -- сделали из Казюка человека немало сведущего по физике и химии и незаменимого помощника при опытах.
Когда ученики впервые спускались в физический кабинет и с тревожным почтительным любопытством глядели на сверкающие медью и стеклом воздушные насосы, электрические машины и всякие приборы, -- угрюмый Казюк с нескрываемым пренебрежением покрикивал на них:
-- Ну, ну, руками не трогайте! Что за штука? Вот поучись -- узнаешь. Машина Гольца! Ну, что? Понял? То-то!
Он сурово встряхивал огромною головою, и ученики тотчас проникались к нему почтением и, приходя домой, рассказывали о нем легенды:
-- Этот Казимир так физику знает, что даже учителя поправляет... Он, говорят, раньше много учился и до всего самоучкой дошел...
Знать Казимир, пожалуй, и ничего не знал, но обращаться с приборами и машинами умел превосходно и по одному взгляду учителя догадывался, что надо ему подать или что приготовить.
Но в полном блеске он являлся только в лаборатории. Там он был настоящим хозяином.
Громадная зала со сводом и асфальтовым полом; полукругом устроенные места для учеников; в углу печки с вытяжными колпаками, со стеклянными шкафами, с песочными банями; вдоль стен -- ряд столиков для практических занятий учеников последнего класса; огромный шкаф с пробами и кругом колбы, реторты, станки с изогнутыми трубками, воронки с пропускной бумагой и едкий запах щелочей и кислот... Храм науки.
И в нем своим человеком -- Казимир, высокий, сутулый, с копной рыжих волос, с рябым безбородым лицом.
Темные нависшие брови придавали ему суровый вид, но серые глаза его смотрели всегда ласково.
С приходящими на уроки он обыкновенно был величественно суров, но с занимающимися в лаборатории держался на товарищескую ногу, нередко вмешиваясь в общий разговор.
И вот с этим-то Казимиром я и дружил.
Нас соединила с ним общая страсть -- охота.
Положим я был горе-охотник. Ранней весною и летом мне более нравилось бродить по лесу или по берегам озер с ружьем, нежели бить глупую птицу, -- но всё же я и стрелял, и мне доставляло удовольствие удачным выстрелом уложить утку или бекаса...
Что же касается Казюка, то он был, можно сказать, кровожадный охотник, и чем больше птицы наполняло его ягдташ, тем он был довольнее.
Природу он любил не меньше моего, но на охоте он не замечал ни красоты неба, ни игры света на облаках, ни прелестей ландшафта.
-- Вот, погодите, сделаем привал, тогда я и полюбуюсь вместе с вами, -- говорил он мне, в ответ на мои восторженные приглашения "полюбоваться"...
Узнали мы про свои взаимные наклонности случайно во время моих занятий.
Я занимался "выпариваньем" и, пока горелка Бунзена делала свое дело, разговорился с Казюком.
С этих пор и началось наше приятельство.
Общая страсть сблизила нас.
Мы ходили на охоту не иначе, как вместе.
Предварительно Казюк добывал сведения, и потом результаты своих разведок передавал мне.
-- Вчера на ямы утки прилетели, -- сообщал он мне в лаборатории или в коридоре училища.
И, значит, в ближайший праздник мы шли с ним к ямам, небольшим прудам, верст за восемь от города.
И теперь было то же. Наступила весна, и он приходил ко мне каждый день и сообщал о прилете птицы, словно он встречал ее каждый день с дороги.
-- Откуда ты знаешь это?
Он улыбался во всю ширину рта, тряс рыжей копной и отвечал:
-- Колдую!
А в действительности, собирал сведения от мужиков на базаре.
-- И утка прилетела, и гусь. А мы с вами и ничего, -- говорил он мне обиженным голосом: -- этак я и один пойду.
-- Как один? Это, разве, честно? -- возмущался я. -- Вот, подожди: на второй день праздника и пойдем!
-- На второй! Будьте покойны, их всех перебьют. Нет, я уж один пойду!
-- Погоди... Когда же ты хочешь?
-- А завтра, в ночь. Утром в воскресенье вернемся.
-- Да, ведь, ночью Великая заутреня!
-- Мы в эту пору на ямах будем. До заутрени постреляем. В заутреню помолимся, а утречком опять постреляем, и домой. Вы еще в гости успеете!
Я колебался.
-- Ну, подождем до вечера, -- сказал я ему, наконец: -- я тебе скажу.
